Глава 26. Наконец-то

Кирилл

Если уж Лилю не прельстил даже процесс украшения елки, я даже не знаю, что дальше делать.

Как последний долдон, я ездил по магазинам, консультировался, выбирал игрушки, даже сестру на помощь призвал. Купил все самое красивое, что больше всего понравилось. Надеялся, что мы эти игрушки потом домой заберем, будем ими каждый год наряжать елку в нашей квартире…

Потому что в животе у Лили ребенок, и когда он родится, чуток подрастет, наверняка захочет всю эту лабуду с хороводами, подарками под хвойными ветками и прочей ерунденью.

Да, я не люблю елки! Ну что я виноват, что ли?

Особенно если вспомнить, что у нас дома ни разу не было ни одной.

Мать всю жизнь, сколько я себя помню, твердила, что она нам не нанималась вычищать из ковра все эти елочные иголки. И что мы с сестрой косорукие вандалы, которые способны разбить даже пластиковые игрушки, не говоря уж о стеклянных шарах. Что злые дядьки только на таких лохах, как мы, и делают на Новый год кассу: распродают бесполезную хрень типа елочных игрушек, неработающих гирлянд и тем более салютов.

Денег уходит море, а выхлопа ноль целых, ноль десятых.

Салют что? Зажег фитиль, отошел, полюбовался секунду, а то и вовсе моргнул и не увидел всей красоты. А тысячи нет, или пятнадцати тысяч, в зависимости от того, какой салют.

Отец мой один раз принес салют на Новый год, шикарный, на пятнадцать зарядов. Так мать на него так орала, что даже не запустили. Вспомнили про него на следующий год, так он отсырел.

Как она разорялась… По сей день попрекает отца той пятнашкой, что потратил на салют.

А когда мне было десять лет, на Новый год умерла бабушка, которая, к слову, каждый год ставила елку. Родители готовились к похоронам, а мы с сестрой были подряжены навести в ее квартире чистоту.

Мне достался пылесос, и я с ненавистью возил им по ковру, отчищал его от проклятущего дождика, въевшихся в ворс елочных иголок.

Я любил бабушку больше всех в семье, потому что только она не считала меня оболтусом. Единственная не ругала меня за двойки по русскому и литературе, а пыталась что-то объяснить, почитать, поправить. Почерк мне выравнивала, гладила по голове, пекла для меня торты.

Когда она умерла, во мне что-то оборвалось. Но мать посчитала, что мы с сестрой слишком мелкие, чтобы испытывать горе, и не дала передышку, заставила прибираться, пока они с отцом организовывали поминки.

Для бабушки я готов был на все, уж конечно старался прибрать квартиру, как мог.

Но вот эти вот иголки, которые приходилось выковыривать из ковра, я помню до сих пор. И от всей души их ненавижу.

Но Лиля-то любит Новый год и все, что с ним связано.

Поэтому я наступил себе на горло, но все ей купил.

И мандарины, и шоколадные фигурки в форме Деда Мороза и Снегурочки, и даже сахарные леденцы, чтобы развесить на еловых ветках. Также игрушки, гирлянды и прочее. Опять же елку эту припер сюда заранее и поставил.

А ей все равно…

Все мои старания в мусорку, все мое рвение псу под хвост.

Выть хочется от такой безнадеги!

А Лиля смотрит на меня каким-то странным взглядом и будто бы собирается уйти.

— Ладно, я сам наряжу, — говорю ей скрипучим от досады голосом.

Уже разворачиваюсь, готовлюсь зашвырнуть треклятый серебристый дождик в мусорку.

Тут мне в спину прилетает:

— Я помогу…

И Лилия начинает помогать.

Моя чудная девочка, с которой все становится волшебным, хватает коробку с шариками, подходит к елке и с азартом начинает выбирать места для самых красивых игрушек.

Наконец-то! Хоть толика внимания мне. Хоть горстка тепла в мою сторону.

Его так много было от нее, этого пресловутого тепла. Я в нем купался целый год, Лиля его щедро дарила. А теперь рад и горстке, да что там, щепотке…

Лишь бы искренняя была.