Выбор восьмой
Около месяца спустя
Дмитрий
— Что значит «еще три месяца»? — сдавленно шиплю в трубку.
Сдерживаюсь из последних сил, чтобы не наорать на Руслана Алиева, директора детского дома, в котором до сих пор числится Маша. Еще три долбаных месяца выноса мозга и нервотрепок. Интересно, предыдущие полтора в «профит» засчитались? Или обнулились? И когда уже «финальный босс»? Впрочем, последний предпочитает держаться в тени. Хоть бы намекнул, что ему нужно от меня. Явно не Машенька.
Идиотский квест. Но из игры не выйти. Ни за что!
— Если бы вы были женаты, то другое дело, — тянет Алиев задумчиво, будто сочиняет причины на ходу. — Одинокого мужчину, претендующего на удочерение, мы обязаны проверить. Поработаете с психологами, педагогами. Проведем обследование жилищных условий, проверим эмоциональный фон в вашей семье…
Он монотонно говорит дальше, а я понимаю, что вот-вот сорвусь. Делать это в коридоре городской больницы, недалеко от кучкующихся журналистов, с интересом поглядывающих на меня, — не лучшая идея.
Осматриваюсь, быстро нахожу взглядом ординаторскую и, толкнув дверь плечом, нагло вваливаюсь внутрь.
С моей стороны подобное поведение, конечно, выглядит по-хамски, однако я так устал за последние недели, что мне плевать.
Недовольно зыркаю на ошеломленного главврача, заслуженного акушера-гинеколога района. Сегодня нам предстоит вместе на камеры «работать», а знакомство не заладилось с порога. Причем виноват в этом я.
— Извините, важный разговор. Не могли бы вы на пару минут… — взглядом указываю доктору на дверь.
Мое «извините» звучит скорее как «пошел вон». И тон соответствующий, однако раскланиваться не осталось ни сил, ни желания. Все соки вытянули!
«Заслуженный» хмурится, но все же перечить мне не решается. Вот что власть животворящая делает.
Представляю, как бы Катя отчитала меня сейчас, бросив при этом что-нибудь колкое. Но тут же отгоняю от себя ее образ: мужа своего теперь пусть воспитывает, стерва. Пытаюсь прогнать ее из своей головы. Не отпускает. Пришлось даже номер Катин в черный список телефона внести, чтобы не надоедала звонками. Жаль, что в мозгу так же сделать нельзя.
Злюсь сильнее. Зачем только вспомнил!
Обращаю весь накопившийся гнев на директора детского дома, который «висит» на линии. Его счастье, что мы разговариваем по телефону, а не лично.
— Что за чушь? — взрываюсь я. — Какие три месяца, какие психологи, какая, мать вашу, жена? Покажите мне статью закона, где это прописано?
— И мать, и жена, да, — с налетом ехидства произносит этот самоубийца. — Успокойтесь, Дмитрий Николаевич. И ответьте, вы действительно хотите поговорить о законности? — намеренно сделав паузу, с вызовом бросает он.
Вот тварь! Не понимает, с кем связался. Возможно, сейчас у меня не хватает власти и влияния, да и положение шаткое. Но я, бляха, упертый и злопамятный. И подобных выпадов не прощаю.
К сожалению, в данный момент я оказался заложником ситуации. По закону, Машенька вообще не может жить у меня дома. Вплоть до момента оформления всех необходимых документов ребенок должен находиться в детдоме. В противном случае, все смахивает на похищение. Если этот урод Алиев в органы заявит, то мне конец. Но самое страшное, что Машу заберут.
— Вы уверены, что никак нельзя ускорить процесс удочерения? — немного мягче говорю я, переступая через себя. — Кроме брака, конечно, — усмехаюсь, понимая, какой это бред.
— Посмотрим по ситуации, но вряд ли, — равнодушно отвечает директор детдома.
Сказал бы уже правду: «Посмотрим, как мне хозяин прикажет». Отключаю мобильный, даже не попрощавшись с Алиевым. Пусть к чертям катится. Чем быстрее, тем лучше.
Все круги ада пройду, но от Машеньки не откажусь. Не на того нарвались.
За минувшие недели мне с трудом, но все же удалось наладить наши с дочкой «деловые отношения». Чем-то большим это пока назвать сложно. Скорее, политика «ненападения». Маша стала тише, спокойнее. Устала, наверное, постоянно кричать на меня. Приняла как данность, что папашка ей достался так себе. Подружилась с молодой няней, которая оказалась намного внимательнее опытных и «с рекомендациями». Но свое первое слово «ма» малышка упорно тренировала исключительно на мне, разными интонациями, будто требовала вернуть ей Катю. Сговорились «женщины», когда только успели…
Я, в свою очередь, стал одержим гиперопекой. Машеньке оборудовал полноценную детскую в смежной комнате, заказал игрушек, установил радионяню. Я словно всеми способами пытался доказать самому себе, что справляюсь.
Хотя ни хрена я не справляюсь! Даже армия нянек не поможет. Ни живых, ни радио. Стоит лишь Машеньке закричать, как я теряюсь и ничего не могу противопоставить ее настойчивому «ма».
Что касается Эльвиры, то она смирилась с нахождением внучки в доме. Не полюбила, нет. Подозреваю, что ей чужды любые привязанности. Мама предпочитает не пересекаться с Машенькой. Первое время намеревалась выжить из дома няньку, но, когда один из очередных скандалов оказался под прицелом скрытой камеры, я грубо пресек ее попытки. Пригрозил, что в случае ухода Лены маме самой придется с внучкой сидеть. Такое «наказание» перепугало ее не на шутку.
Мама оставила няньку в покое, а заодно прекратила свои разговоры по поводу вызова отца из-за границы. Тем не менее, последний сам изъявил желание приехать. Видимо, птичка на хвосте принесла ему новость о моих проблемах. Жирная такая птица по фамилии Емельяненко, которого я всячески игнорировал. Подсознательно отталкивал от себя. Но проверить "на вшивость" никак не мог: слишком влиятельный политик. И осторожный.
Как же все сложно оказалось в крысином логове. Мы уже жрать друг друга начали…
Подхожу к старому деревянному окну и упираюсь кулаками в обшарпанный подоконник, который трещит под давлением. Да уж, гинекологическому отделению ремонт явно не помешает. Если в ординаторской такой кошмар творится, то представляю, что там в палатах.
Насколько я знаю, средства из бюджета уже выделены. Вопрос решен. Моя же миссия сегодня — навести шумиху. Выразить "крайнюю озабоченность" состоянием отделения и пообещать отреагировать. В течение месяца как раз будут готовы сметы и переведены средства. Так что вторая волна пиара городской власти придется как раз на начало работ.
— Дмитрий Николаевич, — заглядывает доктор и не решается войти в свою же ординаторскую. — Там журналисты собрались. Спрашивают, когда интервью дадите.
— Еще пару минут, — выдыхаю обреченно, а потом скольжу взглядом по бейджу врача. — Илья Романович, — потираю лоб, — во-первых, извините за вторжение…
Доктор, кажется, удивлен моей резкой смене настроения. Признаться, я тоже. Однако действительно неловко получилось: человек на рабочем месте, жизни спасает, а я двери с ноги открываю.
— Во-вторых, — откашливаюсь неуверенно, — не могли бы вы пока журналистам информацию основную дать по вашему отделению? Смело говорите, как все плохо, что где отваливается или протекает. Можете даже ругаться, но не на власть, — усмехаюсь по-доброму.
— Понял, — кивает Илья Романович. — Поругаться — это по-нашему, — хрипло смеется. — Сейчас организуем. А вы, Дмитрий Николаевич, как будете готовы, по отделению пройдемся. Буквально пару общих палат охватим, покажем на камеры разруху нынешнюю. В целом, у нас всюду одинаково убого, в едином стиле.
— Да, идеально, — выпаливаю я, но осекаюсь, осознав, какую ерунду сморозил только что. — То есть… кхм… плохо. Но мы исправимся, — улыбаюсь тепло. — "Центр" средства выделил, так что скоро здесь все преобразится, — зачем-то посвящаю врача в наши внутренние дела.
— Спасибо, — кивает Илья Романович.
Мы оба выглядим так, будто акт о перемирии подписываем. Впрочем, ссориться с главврачом я и не собирался изначально. Всего лишь устал, а он под руку подвернулся.
Гинеколог покидает кабинет, оставляя меня наедине со своими мыслями. Даю себе ровно минуту, чтобы привести эмоции в порядок и сконцентрировать внимание на работе. Натягиваю на лицо привычную маску серьезного политика, глубоко обеспокоенного проблемами народа, и выхожу в коридор. Там уже Илья Романович вовсю отдувается за меня перед журналистами.
Бросив несчастного врача на полуслове, акулы пера и микрофона переключаются на меня.
— Комментарии после обхода отделения, — важно говорю им. — Сначала я должен увидеть реальное положение дел, а потом буду решать, что делать, — вру безбожно, потому что от моего «обхода» не зависит ровным счетом ничего.
Пиар беспроигрышный, он выгоден как местной власти, так и лично мне. Честно говоря, я приятно удивлен, что глава Алексеев меня сюда прислал, а ведь мог сам засветиться. Я могу ошибаться, но подозреваю, что это его своеобразный способ помочь мне реабилитироваться в глазах общественности.
Скандал, связанный с захватом объектов, постепенно сошел на нет. Дело с рейдерскими захватами замяли, от компании отстали. Мне же удалось выйти сухим из воды, точнее, из грязи. Так что с предстоящих выборов моя кандидатура все еще не снята. Однако рейтинг на дне. Видимо, Алексеев и решил подсобить мне по-своему. Человек, которого я никогда не считал близким, в трудную минуту протянул мне руку помощи.
Местечко, правда, выбрал явно с намеком на мою слабость к прекрасному полу. Алексеев у нас человек с юмором. Своеобразным. Не в инфекционку или травматологию отправил, где тоже ремонт планируется, а именно в гинекологическое отделение. Цветник. Так много женщин, но все или больные, или беременные. Мол, смотри, но не трогай. Грустно.
— Послеоперационных тревожить не будем, — суетится заметно подобревший врач. — К беременным заглянем, да, Дмитрий Николаевич? Там сроки маленькие, девчонки на сохранении у нас лежат. Ничего критичного.
Произносит эти слова таким тоном, будто уговаривает. Словно мы тут аттракцион выбираем или «декорации» для спектакля. Хотя доля истины в этом есть…
Пожимаю плечами и следую за Ильей Романовичем в четырехместную палату. Окидываю «убитое» помещение незаинтересованным взглядом и уже ничему не удивляюсь. Здесь все ожидаемо плохо: деревянные рамы на окнах, потертый линолеум на полу, стены неровно окрашены, кровати простые и держатся на честном слове. Вспоминаю сумму, выделенную на ремонт, считаю, сколько денег реально дойдет до отделения, и тяжело выдыхаю. Сильно не развернешься, но хоть что-то.
Надиктовываю на камеры пару общих фраз "о свете в конце тоннеля", обещаю то, что выполнят за меня, и спешу оставить в покое взбудораженных беременных. Повезло, что девчонки спокойные попались. Могли бы послать меня вместе с моим мандатом. Имеют право.
Оставляю доктора на растерзание журналистов, которым всегда мало кадров и информации. Сам резко распахиваю дверь, желая поскорее убраться отсюда. Переработал.
Стоит мне перешагнуть порог, как в меня врезается кто-то. Окутывает цветочным ароматом, на секунду утыкается носом в грудь и мгновенно отстраняется.
— Ой, извините, — режет слух знакомый голос, проникает прямиком в мозг и медленно, мучительно режет его на тоненькие слайсы.
Ловлю хрупкую фигурку, машинально беру за плечи, не спешу отпускать. И застываю, стоит лишь посмотреть в манящие серо-голубые глаза, которые изумленно округляются и кажутся на похудевшем личике невероятно большими. Опускаю взгляд на тоненькие ручки, что нервно сжимают «обменную карту».
Какого…
Глава 2
Дмитрий
Отпускаю Катю, но только для того, чтобы рывком выхватить у нее документы. Она настолько удивлена и растерянна, что даже не сопротивляется. Лишь издает слабый стон. Обреченный и протяжный, будто я — источник всех ее бед. Кстати, об этом я и хочу детальнее узнать.
Пробегаю глазами документы. Прежде всего, цепляюсь за фамилию — Ильина. Катя на девичьей? Паспорт не тот в гинекологию взяла? Или запуталась в своих альтер эго?
С подозрением смотрю на Екатерину исподлобья, а она хмурится, поймав мой взгляд, и предпринимает слабую попытку забрать карту. Но я не выяснил главное, поэтому держу крепко. Тоненькие женские пальчики соскальзывают с папки, а ноготки с тихим скрипом царапают глянцевую поверхность.
Катя вздыхает, складывает руки на груди, сводит брови и с вызовом вздергивает подбородок. Однако не произносит ни слова, словно от меня первого шага ждет. Пользуясь моментом, сканирую ее всю.
Волосы убраны в хвост, из-за чего четко видны отросшие блондинистые корни. Катя решила вернуть свой естественный цвет? Игра закончилась, и ей больше не надо маскироваться. На секунду задумываюсь, что не против взглянуть на натуральную блондинку в ее «исполнении». Впрочем, мне она любой нравится, ведьма.
Вновь начинаю раздражаться, но остываю, как только обращаю внимание на миниатюрную фигуру Кати. Она похудела. Сильно. Словно растаяла. Осиную талию, кажется, можно обхватить ладонями. Животика практически не видно. Бедра, конечно, все такие же аппетитные, но сами ножки, как у модели, подписавшей пожизненный контракт. Возможно, это модно и должно привлекать, но у меня сейчас единственное желание — накормить Катю. Что произошло с ней?
Кожа цвета белого фарфора, и не спасает даже румянец, что вспыхивает на впалых щечках, стоит лишь Екатерине заметить, как пристально я ее изучаю.
— Дима, мне к врачу надо, — срывающимся голосом лепечет она.
При этом смотрит мне прямо в глаза. Печально, жалобно, будто котенок, выброшенный на улицу. Катя сломлена, но я не знаю наверняка, в чем причина такого ее состояния. Со своей стороны, я сделал максимум: отдал клубы, оставил их с мужем в покое, даже мстить не стал! Какого черта она до сих пор видит во мне чудовище и хочет скорее сбежать?
Не выдерживаю этой битвы взглядов — и возвращаюсь к бумагам. Замираю, снова и снова перечитывая одну и ту же строчку.
— Беременна? — бросаю коротко.
Тон равнодушный, будто мне все равно. Тем временем внутри все кипит. Я ведь знаю ответ: только что нашел его в Катиных документах. И на самом деле хочу спросить совсем другое, но не решаюсь.
— Нет! — испуганно взмахивает высоким хвостом.
Не выдержав, усмехаюсь. Серьезно? У меня в руках заключение гинеколога!
Осознав, насколько глупа ее ложь, Катя поспешно исправляется:
— То есть да, — произносит чуть слышно. — Но тебя это не касается, Дима. Ребенок не твой.
Выстреливает в меня жестокой фразой, а сама и бровью не ведет. Смелая и… глупая. Потому что не понимает, как сильно в этот момент хочу ее придушить!
До боли сжимаю челюсть, быстро опускаю взгляд на Катины бумаги. Лишь бы на нее саму не смотреть сейчас.
Не мой ребенок, значит? От другого беременна? От своего урода мужа? Чего же он тогда условия нормальные жене обеспечить не мог? Сплавил сюда на сохранение. Впрочем, тот подонок вполне мог так поступить.
Но все же…
Я проверю Катины слова!
Пролистываю «обменную карту», пропускаю целый ворох каких-то справок и анализов. Что же их так много-то! Ощущение, будто Катю не к родам, а к полету в космос готовят. С трудом, но все же нахожу интересующую меня информацию.
Срок. Точный срок. По календарю и по узи.
Мысленно сверяю даты, и из груди вырывается победный смешок. Я будто джек пот сейчас выиграл.
— Я все еще не разучился считать, Кать, — ухмыляюсь довольно. — И на этот раз отлично все помню.
Намекаю на ее обман по поводу Маши и нашей с Катей совместной ночи, которую я якобы забыл. Теперь же все иначе.
Я уверен, что в тот отрезок времени, когда мы были вместе, эта лгунья спала только со мной. Ее муж, по информации из проверенных источников, прохлаждался за границей и вернулся в день нашей ссоры. Сама Катя была под моим постоянным контролем. Ей нужно было серьезно постараться, чтобы изменить мне. Да и не похожа она на легкомысленную особу, которая «тестирует» чужие постели. Достаточно вспомнить, скольких мне усилий стоило затащить ее в свою! Зато сразу наверняка.
Улыбаюсь одними уголками губ. Все-таки Катя не выпила те таблетки. Наверное, я — полный придурок, но… рад этому.
Нам надо обсудить случившееся. Решить, что делать дальше с нашими странными «отношениями».
— Послушай, Кать, ты носишь моего ребенка и… — уравновешенно начинаю я, но она вдруг срывается.
— Ты заберешь у меня его? Как Машу?
Укладывает ладони на свой чересчур плоский для беременной животик и судорожно всхлипывает. Ох, уж эти вспыльчивые будущие мамочки!
Еще и Машей меня попрекает! Сама ее из детдома «в аренду» взяла, на время. Чтобы меня наказать. Теперь я крайний! Все для Машеньки делаю, бьюсь с удочерением, как безумный. Но нет. В глазах Кати я — монстр! Да и плевать!
— Сейчас это чисто физически невозможно, — качаю головой. — Катя…
Но она не намерена слушать. Вместо этого начинает плакать. Одинокие слезинки стекают по ее бледным щекам, глаза тут же краснеют.
— Потом? Дождешься, пока рожу? И отнимешь, а меня выкинешь за дверь? — ее голос звучит все громче и отчаяннее. — Ты детей коллекционируешь, Дима? — всхлипывает. — Оставь меня в покое! Не отдам! И Машу у тебя заберу, слышишь? В себя немного приду и обязательно что-нибудь придумаю, — переходит на истерику. — Ненавижу! Всех вас, мужиков, ненавижу!
Странное обобщение настораживает меня. Как и то, что Катя вдруг начинает лупить меня в грудь маленькими кулачками. Но ее удары почти не чувствуются. Хрупкая слабая женщина. И при этом такая боевая. Только сейчас понимаю, как сильно соскучился по ней. Не хочу признавать, отвергаю, не желаю опять впускать Катю в свою жизнь. Но есть кое-что сильнее меня. И оно побеждает.
Перехватываю Катины запястья, дергаю на себя — и заключаю дикую кошку в объятия.
— Тише, котенок, — шепчу ей в макушку.
Глава 3
Катя продолжает брыкаться. Еще неистовей, словно от маньяка отбивается. Все бы ничего, но выяснять отношения в коридоре больницы крайне глупо и безответственно. И если Катей руководят обиды и гормоны, то я обязан сохранять здравый рассудок.
На помощь приходит все та же многострадальная ординаторская. Аккуратно беру за талию мою невозможную кошку, превратившуюся в тигрицу, и увлекаю за собой. Несчастную дверь на этот раз действительно открываю ногой, потому что руки заняты Катей. Черт, извинюсь потом перед Ильей Романовичем. Хороший он мужик. Но патовая ситуация требует крайних мер.
Едва мы оказываемся в кабинете, как Катя отталкивает меня и сбегает к окну. Я же успеваю захлопнуть дверь плечом, перевести дыхание, чтобы с новыми силами продолжить штурм этой неприступной и слишком визгливой крепости. На сигнализации она, наверное.
— Послушай меня, Кать, — медленно приближаюсь, выставив ладони перед собой.
Честно говоря, начинаю переживать за нее. Катя хоть и ведет себя сейчас как истеричка, но ведь неспроста она в гинекологическом отделении. На сохранении? Что-то случилось с малышом или с ней самой? Мне следует обращаться с ней более трепетно. Мало ли что…
Хочу поговорить с Катей нормально, но она набирает обороты.
— Не буду ничего слушать! Убирайся! — вскрикивает девчонка. — Иначе я…
Договорить у нее не получается, потому что мое терпение лопается — и я в пару шагов оказываюсь рядом. Обхватываю ее щеки руками, запечатываю вредный ротик поцелуем. Катя возмущенно мычит что-то, царапается и даже кусает меня за губу. Не понимает, что только дразнит меня своим сопротивлением.
Вспоминаю, каково это — быть с ней. Такой манящей, горячей, дерзкой, но при этом смущенной и неуверенной. Гремучая смесь, которая плавит разум.
Катя затихает, некоторое время прислушивается в своим ощущениям, млеет в моих руках. И вдруг отвечает на поцелуй. Сдавая позиции, укладывает маленькие ладошки на мой пресс, легко скользит выше, перебирая пальчиками, едва касаясь мышц. Нежно, скромно. Вроде бы не делает ничего, соблазнить даже не пытается, но крышу срывает.
Постепенно приручаю дикую кошку, а тем временем и сам ей подчиняюсь. Дурею от ее запаха, вкуса, бархатной кожи. В какой-то момент осознаю, что еще чуть-чуть — и уже не смогу остановиться.
Сам прерываю поцелуй, но из объятий выбраться Кате не позволяю. Вместо этого шепчу успокаивающее «шшш» ей прямо в губы. И глажу по голове, распуская хвост и бережно перебирая шелковистые волосы.
— Я не буду забирать у тебя ребенка, — говорю с ней тихо и размеренно, как будто она и сама ребенок. — Сейчас мы поедем домой, к Машеньке.
Катя поднимает на меня заплаканные глаза, изучает мое лицо, словно детектором лжи сканирует. Вместо ответа начинает нервно кусать раскрасневшиеся после поцелуев губы. Не верит мне. А зря.
Моя женщина. Мать моего ребенка. Двоих детей.
Буквально полгода назад у меня не было никого, а сейчас — полноценная семья. И за нее хочется бороться. Даже сильнее, чем за карьеру. Однако остается одно «но». Мерзкое такое…
— Ты разводишься, Катя! И отправляешь мужа к чертям собачьим! Поняла? — рычу я слишком грубо, потому что во мне вопит ревность.
Меня убивает одна лишь мысль о том, что у нее с этим уродом Кобылиным что-то было. Но… я намерен сделать все возможное, чтобы это больше не повторилось. Да, я переступаю сейчас через свою гордость и чувство собственного достоинства, но желание обладать Катей целиком и полностью — сильнее. Не собираюсь отказываться от своей привычки всегда получать то, что хочу! Но главное, мой ребенок должен быть со мной, а не с чужим мужиком. Как Катя меня назвала? Коллекционером детей? Что ж, у каждого свое хобби.
— Я уже разведена, и мы не живем вместе с тех пор, как он обманул меня и уехал! — выдыхает вдруг Катя с укором. Как будто я знать об этом должен. Догадаться по звездам!
Кошка ведь не лжет мне сейчас? Неспроста в «обменной карте» она — Ильина. Развелась и сменила фамилию. Логично.
Чувствую, как стена, возведенная полтора месяца назад мною же, чтобы отгородиться от Кати, стремительно разваливается. Но я опять собираю ее по кирпичикам. Нужно проверить ее слова, когда немного отойду от «теплой» встречи. Сейчас я не в состоянии мыслить здраво, поэтому уязвим.
— И мы расписываемся, — пробивается сквозь щель между долбаными «кирпичами».
Что там урод из детдома говорил? Жена нужна? Будет! Тем более, она сама попалась.
— Что? Нет! — отталкивает меня Катя и обиженно надувает губы. — Еще чего!
— Так надо, — пожимаю плечами, чем только сильнее злю девчонку. — Наш брак ускорит удочерение Маши.
Убеждаю ее и, прежде всего, себя, что это лишь необходимость. Исключительно деловая сделка. Хотя…
— Ди-им! — укоризненно вскрикивает она. — Ты все еще не удочерил Машу?
Мрачнеет, злится. Смотрит на меня, как на пса нашелудившего. Знала бы, как меня замучили за последнее время.
— Кхм, я… в процессе, — выдаю я и в нескольких словах описываю ситуацию.
— Он не позволит, — всхлипывает Катя. — Дима, я знаю, что ты не веришь мне, но твой Герман Алексеевич не даст документы оформить! Назло!
— Он не мой, — бурчу я задумчиво. — Что ему нужно, Кать?
— Не знаю, он не посвящал меня в свои планы. Думаю, хочет, чтобы ты исчез с политической арены. Совсем. Бесследно…
— Хрен ему, — недовольно выпаливаю я, но Катя почему-то хмурится. — Так что насчет брака?
— Ладно, — цедит сквозь зубы. — Если только ради Маши…
Холодный тон и обреченные слова «ради Маши» разрывают меня на части. Хотя чего я ожидал? В любви признаний? Ощущение, что Катя вообще меня терпеть не может. Заслуженно, конечно, но неприятно.
Слышу скрип старой двери и сдавленный кашель главврача.
— Извините, Илья Романович, — оборачиваюсь мгновенно, но на всякий случай обхватываю Катю за запястье, чтобы не вздумала скрыться. — Я опять немного у вас похозяйничал. Все в порядке там? — киваю на закрытую дверь.
— Да, конечно. Только пару журналистов остались, вас ищут.
— Сделаем вид, что меня здесь нет, — закатываю глаза. — Расскажите мне лучше, с чем Ильина поступила?
— Ильина? — повторяет доктор исключительно для того, чтобы восстановить в сознании ее историю. — Присаживайтесь.
Главврач занимает свое кресло, пока мы устраиваемся напротив. Катя на удивление покорная и сговорчивая сейчас. У нее хватает ума и такта не ругаться со мной при посторонних, но, чувствую, потом мне не поздоровится. Дома. Довольно ухмыляюсь от одной этой мысли. Никуда Катя не денется. Пусть кричит и обижается, сколько душе ее угодно.
Илья Романович берет у меня «обменную карту», пролистывает быстро.
— Так-с, с малышом все в порядке, развивается согласно сроку, — рапортует доктор. — Тонус повышен, да. Но все поправимо. Тут скорее мамочку спасать надо.
Напрягаюсь и чуть подаюсь вперед.
— Сильный токсикоз, Екатерина совсем вес не набирает, хотя должна, — «переводит» Катин диагноз на нормальный русский. — Покапать надо, а потом будете еду подбирать, витамины. Иначе удачи не видать. Сами видите.
Указывает на бледную Катю, а та опускает глаза и нервно сминает пальчиками край своей кофточки. Словно провинилась. Ничего, откормим худышку.
— Илья Романович, я с вашего позволения Екатерину переведу в частную клинику, — аккуратно интересуюсь. — Я ни в коем случае не сомневаюсь в вашем профессионализме, но…
— Да понятно все, — перебивает он, отмахиваясь небрежно. — В таких условиях…
Многозначительно окидывает взглядом помещение и кривится.
— Условия, — в точности повторяю его жест, — дело поправимое. Это я вам обещаю. Лично прослежу.
— Спасибо, Дмитрий Николаевич, — по-доброму улыбается Илья Романович. — Тогда еще пару вопросов потерпите. Потом выписку сделаем. И заберете вашу…
— Жену, — чувствую, как вздрагивает Катя, и беру ее за руку. — Гражданскую… пока что.
— Так-так, — врач поправляет очки и почесывает переносицу, а потом переводит взгляд на Катю. — Это ваша первая беременность?
Кажется, в этот момент котенок перестает дышать. Застывает, превращаясь в ледяную глыбу. И, не глядя на меня, вдруг чуть слышно выдает:
— Нет.
Глава 4
Екатерина
— Это ваша первая беременность?
Казалось бы, безобидный вопрос. Его задают каждой поступившей. Но от него мои внутренности скручиваются в узел. Картинки недавнего прошлого всплывают перед глазами и плавят мозг. Мне до сих пор больно. И страшно, что все может повториться.
— Нет, — сипло говорю я, а сама мечтаю провалиться сквозь этот прогнивший пол. — У меня был выкидыш на раннем сроке.
Чувствую, как Дима сильно сжимает мою ладонь. Хочу высвободить руку, но он не позволяет. Что ему вообще нужно от меня? Зачем появился именно сейчас, когда я обрела надежду? Когда научилась жить без него. Похоронила. Почти заставила себя забыть…
— Как давно? — добивает меня доктор. Не специально, однако от этого не легче.
— Четыре месяца назад, — выдыхаю чуть слышно.
Дима, наконец, отпускает меня. Боковым зрением замечаю, как он откидывается на спинку стула и складывает руки на груди, устремив невидящий взгляд на папку в руках доктора. Не могу разгадать непредсказуемого Щукина. О чем он думает сейчас? Может, оставит меня в покое? Откажется, как от испорченного материала? Зачем ему побитая жизнью девушка? Чужая жена. Несостоявшаяся мать. Секонд-хэнд.
И мне не нужен Дима! Больше нет. Я не хочу доверять мужчинам. Они приносят разочарование и боль. Уходят, когда сложнее всего. Думают исключительно о своих чувствах и желаниях. Так поступил со мной Леша, бросив в больнице умирать от горя. Не лучше повел себя и Дима, оставив меня на растерзание бывшего мужа.
С меня хватит. Никаких привязанностей!
— Кхм, вы так быстро решились на вторую попытку… — подбирая слова, аккуратно произносит Илья Романович. — Следовало дать вашему организму время отдохнуть. Разве врачи не предупреждали вас о восстановлении после выкидыша?
— Я не… — закашливаюсь и краснею, вспоминая нашу с Димой близость и выброшенные в мусорку таблетки. — Врачи сказали мне, что я больше никогда не смогу иметь детей.
Слышу рядом с собой глухой кашель. Судя по скрипу старого дерева, Дима ерзает на стуле, но при этом молчит. Наверное, он с удовольствием встал бы и ушел прямо сейчас. Однако сдерживается при докторе, чтобы не портить свою репутацию — самое ценное, что есть у депутата. Что ж, отлично. Доиграем спектакль, а расстанемся, как только выйдем из больницы.
— Врачи не боги. Нам свойственно ошибаться, — тянет гинеколог. — Однако делать такие радикальные заявления, как минимум, непрофессионально, — хмыкает задумчиво.
Пары секунд мне хватает, чтобы обдумать его слова. И как я раньше не догадалась! Все было подстроено!
Обреченно прикрываю глаза. Какая же я наивная дура! Ведь меня убедили в бесплодии специально, чтобы сломать и обозлить. Настроить против Щукина. И толкнуть на месть.
Чертов Емельяненко! Ему ведь ничего не стоило подкупить врача. Деньгами или угрозами — он не гнушается никакими методами, лишь бы достичь желаемого. Очередной яркий представитель рода мужского…
— Бог с ними, — отмахивается Илья Романович. — Главное, что сейчас вы беременны. И, несмотря на обстоятельства, малыш в полном порядке, — делает паузу, чтобы послать мне искреннюю улыбку. — Так, не буду отнимать у вас время, давайте дальше. Ваш вес до беременности?..
Илья Романович продолжает засыпать меня вопросами, на которые отвечаю машинально. Все это время Дима находится рядом, но мыслями витает где-то далеко.
Наконец, доктор отпускает нас. Выписывает какие-то лекарства, витамины. Протягиваю руку за рецептом, но Дима опережает меня. Забирает листок, складывает пополам и кладет в карман пиджака. Я, в свою очередь, думаю лишь о том, чтобы не забыть забрать у него список. Потом. Когда мы покинем стены больницы — и Щукин опять бросит меня. Почему-то даже не сомневаюсь в подобном исходе.
Не выходя из образа заботливого «мужа», Дима протягивает мне руку, помогая встать. Бережно обхватывает за талию — и, попрощавшись с доктором, выводит меня из ординаторской.
В коридоре сталкиваемся с теми самыми журналистами, о которых упоминал Илья Романович. Они тараторят что-то о «картинках», «паре вопросов», "комментариях", но внезапно обращают внимание на меня и замолкают, как по команде. Я теряюсь и невольно жмусь к Диме, а он успокаивающе проводит ладонью по моей пояснице. Именно в этот момент чувствую острое желание спрятаться. Сбежать. От него. От своих возрождающихся чувств.
От надоедливых журналистов, в конце концов, которые изучают меня внимательно. До тех пор, пока молодая брюнетка с микрофоном в руке вдруг ошеломенно пищит:
— Дмитрий Николаевич, ваша жена наблюдается в обычной городской больнице?
***
— Без комментариев! — грубо рычит Дима.
Воздух вокруг буквально электризуется от его неконтролируемой ярости. Я импульсивно вздрагиваю, пытаюсь отстраниться от «источника зла», но он лишь притягивает меня ближе и слегка подталкивает вперед, по направлению к выходу. Журналисты не меньше меня напуганы столь резкой сменой настроения «всегда доброжелательного депутата». Не рискуя испытывать терпение Щукина, они поспешно расступаются, давая нам дорогу.
Вместе с Димой преодолеваем проклятый коридор, который кажется мне бесконечным. Все время, что мы идем, чувствую на себе прожигающие взгляды журналистов. Делаю глубокий вдох только, когда оказываюсь на улице. Жмурюсь от сентябрьского солнца, расслабляюсь на мгновение, теряя связь с реальностью. Но в чувства меня приводит повелительный тон Димы:
— Садись в машину, Кать.
Распахивает передо мной дверь и ждет, пока я выполню приказ. На долю секунды встречаюсь с ним взглядом и замерзаю. Мрачный, холодный, напряженный. Предпочитаю не злить Щукина — агрессия сильного мужчины не нужна нам с малышом сейчас. Знаю, к чему она привести может. Опасаюсь, что в какой-то момент Дима сорвется, как в свое время Леша. Дикий страх за ребенка сковывает всю меня. Поэтому послушно киваю и устраиваюсь в пассажирском кресле.
Обхватив себя руками, наблюдаю, как Дима обходит капот и направляется к водительскому месту. Его движения резкие, рваные. Переживает из-за внезапной встречи с журналистами в коридоре? И от того, что они видели меня с ним рядом? Представляю, сколько усилий Дима вкладывает, чтобы восстановить свое имя после скандала, произошедшего из-за меня. Наверняка теперь он злится, что я вновь все испортила. Одним своим появлением.
Подумать только, даже здесь я умудрилась подставить Диму. Незапланированная диверсия. Впрочем, сам виноват. Не нужно было начинать все это шоу. Мог бы сразу, как только мы столкнулись на пороге палаты, сделать вид, что не узнал меня.
— Мне нужен адрес той больницы, — внезапно заявляет Щукин. — Имя врача, точная дата, когда ты поступила. Мне нужно все, — рычит в унисон с заведенным двигателем.
— Что? — растерянно хлопаю ресницами.
Одумавшись, тут же выдаю всю информацию. Не знаю, зачем она Диме. Не понимаю его мотивов. Щукин молча кивает, трогается с места и переводит внимание на дорогу.
— Зачем это все, Дима? Почему ты возишься со мной? — выпаливаю прежде, чем успеваю остановить себя.
— Потому что ты моя жена, — бросает безапелляционно и, подумав, добавляет. — Пристегнись.
Глава 5
— Куда мы сейчас? — решаюсь разорвать тишину спустя минут пять.
Надеюсь, Диме хватило времени, чтобы успокоиться.
— Домой, я же говорил, — пожимает плечами, не отвлекаясь от вождения.
— Но… — начинаю я и закашливаюсь от нервов, — у меня нет никаких вещей.
Дима на секунду разворачивается ко мне, изучает, чуть изогнув бровь, а потом возвращается к дороге. Успеваю заметить сдержанную улыбку на его лице.
— Мне нравится твой настрой, котенок, — заметно расслабляется Щукин. — Я сам привезу, позже. Куплю все, что нужно. В том числе, и лекарства. И договорюсь с Владом, чтобы записал тебя в клинику на завтра.
Не верю, что это происходит наяву. Мы сейчас как настоящая семья. А Дима слишком заботливый и внимательный. В чем подвох?
— Оф, Ди-им, — выдыхаю я, не зная, как мне действовать дальше.
Так хочется довериться ему, но… не могу. Отныне я должна быть осмотрительнее и думать о малыше, а не о личных отношениях. Однако помощь Димы как раз необходима мне в данный момент. Чего плохого в клинике, лекарствах и, в конце концов, мужской поддержке? Наоборот. Все это в интересах ребенка, ведь так? Только бы Щукин не обидел меня, как…
Дима, словно почувствовав мои сомнения, протягивает ко мне одну руку, второй продолжая сжимать руль. Берет мою ладонь, быстро подносит к губами и целует тыльную сторону. Легкое касание его губ обжигает, будто оставляет клеймо. Кожа покрывается мурашками, в груди становится горячо, забытые ощущения накатывают с новой силой.
Я не выбросила Диму из головы, не вырвала из сердца. Не смогла.
— Все будет хорошо, котенок, расслабься, — шепчет он заботливо.
Ощущение, что демон, вселившийся в Щукина после разговора с врачом, сейчас покинул его тело. Надолго ли?
У меня почти получается последовать его совету и успокоиться. Но стоит нам подъехать к знакомому дому, как я опять начинаю нервничать. Вроде бы не происходит ничего страшного, но предчувствие вопит об обратном. Поэтому медлю, когда Дима распахивает дверь и подает мне руку. Но он не раздражается из-за моей нерешительности, а лишь терпеливо ждет, пока я очнусь и покину салон автомобиля. Ясно одно: сдаваться и отпускать меня мужчина не собирается. Странно, но понимание этого окрыляет меня.
Однако едва мы переступаем порог дома Щукиных, как паника возвращается. Шестое чувство меня не обмануло. Картина, представшая моему взору, ввергает в шок и побуждает бежать без оглядки.
В гостиной на диване расположились двое мужчин. Сидят друг напротив друга и добродушно беседуют. Словно старые друзья. Один из них очень похож на Диму: те же темные волосы, жесткие черты лица и прищуренные глаза необычного медового цвета.
— Привет, папа, — холодно обращается к нему Щукин-младший и переводит взгляд на гостя.
Последний медленно оборачивается, заставляя меня сжаться от страха. Садится к нам вполоборота, без стеснения окидывает меня взглядом с ног до головы. И еле заметно ухмыляется. Ехидно, будто задумал что-то. Но я не намерена больше играть на его стороне.
— Добрый день, Герман Алексеевич, — буквально выжимает из себя Дима.
Глава 6
— Добрый, рад видеть, — лицемерно тянет Емельяненко, продолжая скользить по мне масляным взглядом. — Мы тут как раз с Николаем обсуждаем твою ситуацию, — обращается к Диме. — Сам ты явно не справляешься.
Замечаю, как хмурится Щукин-старший. Видимо, Герман Алексеевич успел рассказать ему свою версию развития событий и настроить против собственного сына. Да и мне Николай явно не рад, судя по насупленным бровям и стиснутым губам.
Импульсивно беру Диму за руку в поисках защиты, хотя помню, как он отстаивал Емельяненко, искренне считал его другом. Тем не менее, продолжаю судорожно сжимать ладонь единственного мужчины в этом доме, которому могу довериться.
— Кать, иди наверх, — наклоняется к моему уху и добавляет еле слышно. — Детская Маши рядом с моей спальней. Думаю, ты не забыла, где, — одной фразой заставляет меня покраснеть.
Но смущение улетучивается, как только я осознаю, что скоро увижу Машеньку. Не могу скрыть улыбки и едва сдерживаюсь, чтобы не обнять Диму из благодарности. Однако понимаю, что не следует акцентировать внимание Емельяненко на… нас.
Опускаю взгляд, сипло произношу короткое «да» — и, стараясь не смотреть на мужчин в гостиной, быстро направляюсь к лестнице. Забыв об осторожности, взлетаю по ступенькам, желая как можно скорее обнять мою малышку. В какой-то момент оступаюсь и хватаюсь за поручень, восстанавливая равновесие.
— Кать! — летит мне в спину. — Не беги, — говорит Дима тихо и взволнованно.
Оглядываюсь, посылаю ему теплую улыбку, киваю чуть заметно и замедляюсь. Но иллюзию сказки мгновенно разрушает опасный, пронизывающий до костей взгляд. Боковым зрением замечаю, как внимательно Емельяненко оценивает меня. Чувствую, что он ликует. Невинный эпизод, демонстрирующий Димину заботу, явно ему по душе.
Решаюсь мельком посмотреть на Германа Алексеевича: расслабленная поза, насмешливое лицо, кривая ухмылка на губах, вздернутая бровь. Из моей груди вырывается слабый стон. Не нужно быть предсказательницей, чтобы понять: Емельяненко только что придумал очередной план устранения Димы, и главная роль в новом спектакле явно будет отдана мне.
Переключаю внимание на Щукина-старшего и теряюсь под его презрительным взглядом. Наверное, он воспринимает меня, как уличную девку, что забралась в постель к его сыну, окрутила несчастного, «повесила» на него ребенка. И все беды Димы — исключительно от меня! Уверена, на мнение Николая успел повлиять Емельяненко.
Нервируют эти Щукины! Как можно не видеть, насколько подлый и двуличный их «обожаемый» Герман Алексеевич!
Исподлобья смотрю на Диму, а он лишь указывает взглядом наверх. Сам же складывает руки на груди и готовится к серьезному разговору. Не знаю, чем он закончится, однако не ожидаю ничего хорошего. Сейчас для меня самое важное — это Машенька.
Поэтому, вздохнув тяжело, направляюсь в детскую. Хочется ускорить шаг, в пару прыжков преодолеть проклятые ступеньки — и обнять, наконец, мою малышку. Но в голове крутится предостережение Димы. И его голос, такой бархатный, нежный. Как в те дни, когда мы были вместе и счастливы. Закусив губу, заставляю себя идти аккуратно.
На пороге Машиной комнаты сталкиваюсь с незнакомой мне девушкой. Пары минут мне хватает, чтобы просканировать ее и… разозлиться.
На вид девчонке лет восемнадцать. Каштановые волосы аккуратно собраны в высокую прическу, трикотажное платье приятного сиреневого цвета облегает точеную фигуру, подчеркивая каждый изгиб, личико куклы Барби идеально даже без макияжа. Она красивая, молодая, эффектная.
Неужели няня? Для Машеньки? Или для Димы, по совместительству? Понятно, по каким критериям он ее подбирал.
Не могу совладать с эмоциями. С беременностью я стала вспыльчивой и неуравновешенной. Взрываюсь по любому поводу, даже мою терпеливую маму замучила за эти недели. Однако сейчас особый случай. Гремучая смесь из ярости, обиды и ревности захлестывает меня. И последней каплей становятся слова няни, произнесенные милым, мелодичным голоском:
— Ой, здравствуйте. А вы кто?
— Мама Маши, — отвечаю строго и немного грубовато.
Если бы я умела убивать одним лишь взглядом, то девушки уже не было бы в живых. Рядом с Димой я превращаюсь в безумную истеричку!
Не сразу замечаю, как глаза няни становятся похожими на два блюдца. Она приоткрывает рот, лихорадочно хватая губами воздух и некоторое время не может произнести ни слова. Потом вдруг бесхитростно выдает:
— Я думала, ее мама умерла…
Глава 7
Пытаюсь справиться со своим гневом и не стереть в порошок наглую няню. Буквально в последнюю секунду взываю к здравому рассудку. Делаю глубокий вдох, мысленно замораживаю бурлящую внутри лаву, предотвращая извержение вулкана. Нам с ребенком ни к чему нишние нервы. Да и мужчинам в гостиной незачем слушать мои истеричные вопли. Хочу разбудить в себе прежнюю Катю, спокойную и благоразумную. Получается с трудом.
— Нет, вы ошиблись, — цежу сквозь зубы. — До свидания, — кивком указываю в сторону лестницы.
Девушка лихорадочно качает головой, мычит что-то неразборчивое и собирается покинуть меня, но вместо этого раскрывает рот. Зря…
— Извините. Я, наверное, поняла неправильно. Дмитрий Николаевич сказал, что у Машеньки нет мамы. Вот я и решила… — виновато тянет и складывает бровки домиком. — Простите, пожалуйста. Я часто сначала говорю, а потом думаю, — не умолкает няня. — Так, Машенька кушала час назад. Овощное пюре, немного смеси. Потом я ее переодела и уложила спать. Все в порядке.
Девушка отчитывается так серьезно, со знанием дела, что невольно начинаю ей верить. Но это не значит, что Дмитрий Николаевич спасется от разговора с «безвременно почившей» мамой Машеньки. Как быстро он сбросил меня со счетов. Или красавицу-няню разжалобить хотел? Одинокий отец — звучит весьма привлекательно.
Чувствую, как опять закипаю. Мгновение — и пар повалит. Поэтому спешу попрощаться с няней и найти успокоение в моей малышке.
Аккуратно захожу в детскую и бесшумно прикрываю за собой дверь, чтобы не слышать, что происходит там, внизу. Устремляю взгляд на кроватку, где мирно посапывает Машенька, — и ощущаю, как по щекам стекают слезы. Сколько я не видела ее? Полтора месяца? Кажется, вечность! И только потому, что Дима не позволял нам встречаться. Злюсь на него еще сильнее.
Маша заметно подросла за это время. Малыши быстро меняются. Сердце щимит от осознания того, что я пропустила кусочек ее жизни. Что меня не было рядом.
Подхожу ближе и опускаюсь перед кроваткой на колени. Осторожно просовываю руку между прутьями и вкладываю палец в ладошку Машеньки. Ребенок словно чувствует меня. Мгновенно сжимает ручонку, тянет к себе. Все, что я могу сейчас, так это сидеть, уткнувшись лбом в деревянные рейки, и всхлипывать. Как можно тише. И не двигаться.
Из гостиной доносятся голоса. Они становятся все громче, проникают сквозь закрытую дверь. Мужчины ругаются. Но все становится не важным для меня, кроме моей дочери, которая снова рядом. Я реву от счастья и не могу остановиться.
В какой-то момент кто-то внизу слишком громко хлопает дверью. Резкий звук будит Машу. Она вздрагивает, приоткрывает сонные глазки, хмурит брови, опускает уголки губ. Вот-вот готова раскричаться.
— Шшш, девочка моя, — поглаживаю ребенка по темной макушке. — Доченька.
Думаю о том, что Машеньку в детдоме «выбирал» Емельяненко. Долго искал ребенка, максимально похожего на Диму. И действительно. Ее крохотное личико чем-то напоминает его, а глазки пусть и не такие медовые, но янтарно-карие. Сходство определенно есть.
Каким бы подонком ни был Герман Алексеевич, но даже его мне послала судьба. Если бы не он, то никогда бы я не додумалась взять ребенка из детдома. Скорее, жалела бы себя, съедала изнутри, а в итоге сиганула бы в окно от отчаяния. Да и от Леши меня избавил, показав его истинную натуру.
И теперь, пройдя через боль, я была вознаграждена ценнейшим даром.
Улыбаюсь Машеньке, а у самой все внутри дрожит: вдруг она забыла меня? Но малышка тычет в меня крохотным пальчиком и тихо произносит: «Ма». Мне кажется, что послышалось, но она повторяет еще раз. Потом еще.
Держась за прутья кровати, Маша встает на ножки, а после тянет ко мне ручки.
Поднимаюсь и подхватываю дочь, прижимая к себе. Наслаждаюсь ее радостными «ма-ма-ма», целую в лобик, щечки, смеясь от того, как она мило морщится. Шепчу что-то ласковое и прикрываю глаза. Неужели все это не сон?
— Котенок, не тяжело? — раздается голос Димы.
Мужчина стоит на пороге, изучает меня, а я ведь даже не слышала, как он вошел. Отмечаю, что Дима багровый и запыхавшийся, видимо, после ссоры в гостиной. Отступаю и отворачиваюсь от него. Подсознательно боюсь, что опять заберет Машу. А меня выкинет за дверь. Как тогда.
— Присядь хотя бы, не держи на весу. Кать, — упрашивает меня. — Ты же из больницы только.
Подумав, все же слушаюсь и устраиваюсь на диване. И нет, я не сдаюсь Диме. Даже не собираюсь. Но осознаю, что должна думать о братике или сестричке Маши, а не идти на поводу эмоций.
— Зачем приходил Емельяненко? — спрашиваю недовольно, продолжая расцеловывать Машу.
— Кхм, — единственное, что выдает Дима.
Садится рядом со мной, несколько минут наблюдает за нами с Машей и только потом рассказывает:
— Явился, чтобы помочь мне, непутевому, как он сам заявил. Подсказать, направить. Открыть глаза на твое предательство, — делает паузу, словно опасаясь моей реакции. — Правда, про Машу ничего не сказал. Родители все еще думают, что она моя. Ну, а ты… В общем, не важно. Не бери в голову.
— Они думают, что я специально забеременела от тебя? И так два раза? Чтобы манипулировать? — шиплю, не позволяя себе перейти на крик. — Можешь не отвечать, — обиженно надуваю губы. — Емельяненко специально стравливает тебя со мной, с папой! Хочет изолировать, лишить родных. Твой отец ведь прислушивается к нему?
— Да. Как и я в свое время, — обреченно опускает голову.
— Дима, нельзя, — хныкаю я. — Меня ведь правда Емельяненко к тебе подослал. Я не лгу, клянусь тебе. Он опасен!
— Я верю, котенок, — шокирует меня Дима столь быстрой капитуляцией. — Но пока что не понимаю, как поступить. В одном ты можешь быть уверена, Кать. Здесь тебя никто не тронет. Не обидит. Я не позволю.
Щукин проводит рукой по моей спине, обнимает за талию, после чего придвигается ближе и целует в висок. Тут же отстраняется, видимо, чтобы не огрела его за наглость. Но мои руки заняты Машей, а сердце… медленно тает.
— Так, котенок, чуть позже созвонюсь с Владом, завтра поедем в клинику, — Дима переходит на строгий тон. — С няней договорился. Она будет в семь утра, у нее как раз вторая смена. Кстати, потом покажу тебе ее расписание. Приходится подстраиваться под него. Няня не целый день здесь проводит, потому что учеба…
Пока Дима тараторит, я вновь распаляюсь. Жить не может без своей «няни»! С каким восхищением отзывается!
— Зачем няня? Я же здесь! — вспыхиваю я, но стараюсь не повышать голос, чтобы не пугать Машеньку, которая тихонько сидит на моих коленях.
— Она не помешает, — небрежно бросает Дима, только сильнее раздражая меня. — Поможет искупать Машу, вниз отнести. Смесь приготовит. Короче, будет у тебя на подхвате. Главное, чтобы ты не напрягалась. Мало ли что еще нужно будет. Лена — девчонка смышленая, она тебе понравится.
— Смотрю, тебе она уже понравилась, — перебиваю резко. — По внешним данным кастинг проводил?
— Кать, я похож на педофила? Она же малая совсем, — неодобрительно качает головой, но тут же улыбается лукаво. — Приревновала?
— Пф, мне все равно. Но не хочу, чтобы рядом с Машей находилась одна из твоих… пассий!
— Придется смириться, — приподнимает бровь Дима. — Потому что так и будет. Рядом с Машей будет находиться моя главная «пассия», — выдерживает паузу, чтобы насладиться моим возмущением, и только потом подытоживает. — И это ты.
Пользуясь моим замешательством, обхватывает подбородок двумя пальцами и целует меня в губы. Заставляет поддаться, раствориться в его нежности.
— Кать, прекращай царапаться, — шепчет ласково, а потом чмокает Машу в лобик. — Я только что отца на хрен ради тебя послал, а ты продолжаешь грубить.
— Извини, но… она не выглядит как няня. И одевается…
— Лена — студентка. Она сразу из университета к Маше примчалась. Не в униформе же ей быть. Девчонка молодая, они все там наряжаются.
— Ди-им, я… — тяну его имя, потому что мне становится стыдно.
Начинать новые отношения с недоверия — не лучший выбор. По моей интонации мужчина понимает все без слов.
— Извинения приняты. Так, мы Машулю разбудили, да? Тихий час по графику, — указывает на время. — Давай попробую уложить опять, а ты пока в спальне располагайся. Отдохни и…
— Почему в спальне? Нет, я в детской буду жить, — испуганно отзываюсь.
Конечно, я люблю Диму. Могу убеждать кого угодно в обратном, но себя не обмануть. Все еще люблю. Но только вчера я была «брошенкой» с разбитым сердцем, а сегодня помчусь в его постель? Не могу так…
— Нет, Кать…
— Не знаю, что ты себе надумал, но я здесь исключительно ради Машеньки, — бурчу я. — Ты не заставишь меня спать с тобой.
— Ты как пороховая бочка сейчас, — усмехается Дима и бережно поправляет мои волосы, которые сам же и растрепал в больнице. — Но это даже мило, — щелкает по носу, как ребенка. — Я никогда не заставлял тебя спать со мной. Не буду и сейчас. Но ночевать сегодня тебе придется в моей комнате. Здесь диван слишком твердый. Я останусь с Машей. Потом придумаем, как выйти из ситуации. Ты уж извини, но, собираясь на пиар-акцию в гинекологию, я никак не ожидал встретить там свою беременную жену.
Смотрю на Диму недоверчиво, а он вдруг… начинает смеяться. С меня! Нахал! И все же хихикаю в ответ. Тем временем Маша указывает на него пальчиком и чуть слышно лепечет: «Па».
Щукин меняется в лице, замирает на мгновение и ошеломленно смотрит на малышку, словно она только что один из фокусов Гудини провернула. Начинаю беспокоиться за «сломанного» депутата, но он отмирает и целует сначала Машу, а потом и меня. Не успеваю увернуться от его внезапного порыва. И, кажется, не хочу больше бороться.
— Все-таки заслужил? — подмигивает Дима малышке.