17 глава

Прошел месяц.

В отделе опеки пахнет мокрым картоном и дешевой краской. Держу в руках прозрачную папку с документами, и кажется, что она весит тонну.

Поднимаюсь на второй этаж. С каждой ступенькой — стучит в висках мысль: «Последний шанс повернуть назад». Но ступеньки заканчиваются, и мой голос звучит в приемной раньше, чем я осознаю слова:

— Я хочу подать заявку на подбор приемной семьи для ребенка.

Секретарь кивает профессионально-нейтрально. Для нее это, возможно привычное дело. Еще один родитель, еще одна трагедия. Она забирает папку, оставляя мне расписку-корешок. Бумага в ладони теплеет, будто вплавляется в кожу, делая решение необратимым.

Я выхожу на улицу, вдыхая весенний воздух. Легкая сырость режет горло, будто напоминая, что теперь режет душу. Недавно прошел дождь и теперь на улице влажно.

Я решил, что все же не самый удачный вариант для Адельки. Сколько бы я не геройствовал и не пытался стать примерным отцом, ей нужна полноценная семья. А ее родная мама не находится, я ее не помню и у меня опускаются руки…

Я не смогу найти девушку, которая сможет ее полюбить так, любила бы родная мама. Или семья, которая очень хочет ребенка и готовы ради этого на все. Я просто хочу для Адели хорошей жизни. Я просто хочу, чтобы она была счастливой. Няни нянями, а вот…

Ей нужна семья. А не вечно работающий папа и няни с графиком два через два.

Дома меня ждет тихий бунт.

Мама опускает телефон на стол, едва я переступаю порог:

— Ты правда отправил документы?

— Я правда отправил. — Говорю спокойно, хоть внутри все дрожит.

Брат, опершись о дверной косяк, качает головой, будто сдерживает себя, чтобы не рявкнуть. Бабушка шмыгает носом — тихонько, чтобы я не услышал.

Но я слышу. С тех пор, как появилась Адель, у меня идеальный слух.

Но громче всех Дарья. Няня обнимает девочку, как бронежилет, и смотрит будто я незваный вор в собственном доме:

— Вы хотите ее отдать совсем чужим людям? — Голос дрожит. — Платон, она же ваша… Она же любит вас!

Малышка и правда тянется ко мне. И сердце заходится в ребрах.

— Хоть кто-то думает о том, что будет ей лучше? — стараюсь, чтобы не сорваться на крик, но слова звучат жестко. — Я не камень. Я знаю, как она на меня смотрит. Но знаю и другое: я не смогу дать ей полноценную семью один.

— А мы? — мама делает шаг ближе. — Мы рядом.

— Пока рядом, — медленно отвечаю. — Но ничто не вечно. У вас должна быть своя жизнь. А ей нужна стабильность на года. Она должна расти в семье. Вы понимаете это? А судя по тому, как к ней относилась Влада, я не смогу найти нормальную женщину. Никакая женщина не полюбит Адель больше, чем ее мать или семья, что выстрадала право быть родителями…

Дарья отворачивается, как будто я ударил ее.

Ночью не сплю. Лежу на диване в детской, слушаю, как сопит малышка Каждый тихий вдох моей крошки звучит у виска мощным барабаном.

В голове крутятся сцены будущего: она идет в школу, держит за руку… не меня. Я стою в стороне, как статист на празднике, и улыбаюсь, пряча боль. Потом вижу другую картинку — я сижу на родительском собрании один, еле успеваю с работы, перевожу дыхание между звонками, пытаюсь вспомнить, выключил ли плиту. И понимаю, что боюсь второго сценария больше.

Я один не смогу…

Но и… Как ее отдать чужим?

Я… Я не знаю, что мне делать…

Поднимаюсь, осторожно беру ее на руки, когда она начала кукситься. Теплый, пахнущий молоком комочек, прижимается к груди. Она сжимает кулачки и прижимается щечкой прямо к сердцу…

— Прости, крошка, — шепчу. — Если бы одной любви было достаточно, я бы справился одним этим чувством. Но любовь не кормит, не лечит и не заменяет второго человека, который ночью тоже встанет к твоей кроватке. И будет рядом, если я не смогу…

Все внутри сжимается так, что темнеет в глазах. Она вздыхает, словно понимает меня.

Через пару дней приходит инспектор опеки — снова осмотреть условия. Мои старшие женщины стоят стеной, но вежливо улыбаются. Инспектор отмечает просторную комнату, горку пеленок, наличие няни. Выводит, что обстоятельства хорошие, но все равно одинокий отец — «фактор риска». Мне почти хочется, чтобы он записал «слишком хороший дом» — тогда девочку оставят здесь. Но разум шепчет: шанс найти маму тает, а я выгораю быстрее, чем батарейка ночника.

И одновременно с этим хочется, чтобы он немедленно стал искать новую семью для Адель.

Я разрываюсь…

После его ухода мама хлопает дверью моей спальни и шепчет почти угрожающе:

— Мы подадим апелляцию, если ты не передумаешь.

— Это мой ребенок по закону, — устало отвечаю. — И моя ответственность решить, как будет лучше.

— Твоя ответственность — бороться, а не отступать едва стало сложно, — шипит она.

Я закрываю глаза. Уже не различаю, где хорошо, а где плохо…

Вечером сижу у окна, смотрю, как внизу дворники убирают двор и кручу в пальцах ручку. Внутри растут угрызения совести: я предаю ее? Или наоборот, защищаю? Я не знаю… Не знаю…

Дарья ставит рядом чай. Долго молчит, потом тихо:

— Я не осуждаю. Просто… предупредите, когда найдется семья. Я может устроюсь к ним помощницей… Не смогу я так… Просто отказаться от малышки…

Слышу невысказанное: она, возможно, уйдет вместе с ребенком, хоть и может этого не делать. Может просто найти новую работу. Но… Кажется, к Адель прикипели все.

И я.

Молча киваю.

Ночью снова просыпаюсь от плача. Иду по коридору, держусь за стену, будто старик. Беру малышку; секундная пауза — и плач стихает. Маленькое тельце вновь и вновь доверчиво прижимается к моему сердцу.

С каждой секундой, что я держу ее, угрызения превращаются в глухую боль. Но я все равно укладываю ее обратно, гладя по еще редким волосам:

— Ради твоего же блага, слышишь? — голос срывается. — Ради твоего.

Слова звенят ложью. Это я слабак. Просто у тебя ныкудышний папа, Адель.