Глава 26. Цветок пиона.

В отличие от яркого и просторного поместья Фиц-Аланов, соседний особняк выглядел сурово и аскетично. Всё было выдержано в чёрно-белых тонах, даже фонарей у ворот не висело. У входа стоял слуга — молодой человек с необычайно тонкими чертами лица.

Увидев его, Элизабет окончательно убедилась, что хозяин — Эдмунд. Иначе у кого ещё мог быть такой привратник? С такой внешностью он мог бы блистать в любом месте.

Заметив Элизабет, слуга, не говоря ни слова, распахнул ворота и, поклонившись, произнёс:

— Старшая мисс Уэссекс.

Словно он давно знал, что она придёт. Разумеется, это вновь были проделки Эдмунда.

Элизабет никогда не любила тех, кто играет с чужими чувствами. А такой, как Эдмунд, который всех держит на ладони и видит насквозь, вызывал у неё ещё большее отвращение. Вместо того чтобы чувствовать себя польщённой, она ощутила лишь раздражение.

Слуга провёл её через дворы. Всё было строго, без единого украшения — чёрный камень, белый мрамор. Трудно было поверить, что здесь живёт такой ослепительный человек, как Эдмунд. Но, подумав, она решила, что это даже кстати. Его внешность и без того могла затмить самые яркие краски. Если бы добавить ещё роскоши, это выглядело бы слишком вульгарно.

Дойдя до внутреннего двора, она увидела высокую сцену, на которой пели актёры. Напротив сцены сидел единственный зритель — молодой человек в красном, откинувшись на высокую спинку кресла и лениво потягивая напиток.

Слуга доложил:

— Милорд, старшая мисс Уэссекс прибыла.

Элизабет медленно приблизилась.

Эдмунд не обернулся, словно был поглощён происходящим на сцене, и только когда она поравнялась с ним, слегка повернул голову.

— Герцог проделал такой путь до Норвича, чтобы слушать оперу? — спросила она с лёгкой насмешкой.

— Они сами пришли, — небрежно улыбнулся он.

Элизабет взглянула на сцену. Главная актриса в ярком платье и маске была неузнаваема, но по стройной фигуре и нежному голосу она узнала её — это была та самая мисс Перси, которая пела в «Театре Луны» в Лондоне.

Как «Театр Луны» оказался в Норвиче? Элизабет перевела взгляд на актрису. Она и остальные актёры пели, но её взгляд был прикован к Эдмунду.

Элизабет вдруг поняла: Эдмунд мог заставить «Театр Луны» выступать где угодно, и он же мог прославить их. Для Перси и всей труппы держаться за такого покровителя было куда выгоднее, чем пробиваться самостоятельно. А покровитель — молодой, красивый, влиятельный — легко мог вскружить голову юной актрисе.

Однако... Элизабет усмехнулась про себя. Прежде чем связаться с ним, они, вероятно, забыли, кто такой Эдмунд. Стоило им узнать, как некогда знаменитая труппа из Уэссекса впала в немилость, они бы не стали столь опрометчиво рисковать.

Эдмунд не был милосерден. Он был безжалостен, хитёр и коварен. Тот, кто подходил к нему с расчётом, в итоге неизбежно оказывался обманутым.

На сцене Перси пела «Слушая колокол у западных ворот». Её голос дрожал:

Воистину сердце разрывается от звуков разбитого сердца! Такой неумолимый колокол, такой неумолимый дождь. Как могут они сравниться с моей бесконечной тоской? Капли разбивают сердце, листья скрывают сны. Звон, звон — ледяной звон из-под крыши...»*

— Герцог, кажется, любит трагедии, — заметила Элизабет.

Сначала «Дело Элинор», теперь «Колокол» — всё такие печальные. Может, он не выносит чужого счастья?

— Я не люблю комедии, — улыбнулся Эдмунд, играя с золотым веером. — Слишком фальшиво.

Элизабет задумалась над его словами. Что он за человек?

Отбросив эти мысли, она снова заговорила:

— Я и не думала, что герцог поселится рядом с нами. — Она усмехнулась. — Кто не знает, подумает, что вы приехали за мной.

— А что, если бы я сказал, что приехал за тобой? — спросил он в ответ.

Элизабет на миг опешила.

Ленивая улыбка всё ещё играла на его губах, глаза цвета янтаря смотрели на неё пристально, прекраснее любых драгоценностей, и от них невозможно было отвести взгляд.

— Тогда я бы держалась почтительно на расстоянии, — легко ответила она.

Эдмунд тихо рассмеялся. Он подпёр подбородок рукой, и в его взгляде было что-то озорное и злое.

— Старшая мисс Уэссекс знает, как обезопасить себя.

— Слабые всегда ступают по тонкому льду.

— Вам не нужно принижать себя, — прищурился он. — Слабые не расставляют ловушки.

Разговор с Эдмундом никогда не был лёгким. Элизабет чувствовала раздражение. Изначально у них не было ничего общего, но из-за череды случайностей они продолжали пересекаться. Теперь избежать его было невозможно, а он уже начал её подозревать. Приходилось идти вперёд шаг за шагом.

— Мы слишком долго говорим, — улыбнулась она. — Голос Перси стоит целое состояние. Не дайте ему пропасть даром.

Смена темы была грубой и нарочитой, но она держалась так естественно, будто ничего не заметила. Эдмунд не мог не взглянуть на неё ещё раз, прежде чем с улыбкой повернуться к сцене.

— Ты права, — сказал он.

Увидев, что внимание герцога вернулось к ней, Перси запела с удвоенным пылом.

Элизабет нашла это забавным. Говорят, что лучшие актёры должны полностью войти в роль, чтобы передать чувства. Но Перси пела песню, а её глаза были устремлены на Эдмунда. Это можно было назвать рассеянностью. Впрочем, её ветреное сердце наверняка разобьётся, потому что она не знала: эта красота в красном привыкла быть лишь зрителем, никогда не выходя на сцену.

«Твой аромат развеян ветром, но заставляет слёзы литься дождём. В столкновении с опасностью...»

Перси пела, не переставая, и в её голосе слышалась трагедия. Но Элизабет, ставшая особенно чувствительной к оттенкам эмоций, уловила в этой печали едва заметный холод.

Она взглянула на актрису.

Перси по-прежнему посылала нежные взгляды Эдмунду, полные очарования и чувств. И всё же Элизабет показалось, что взгляд её слишком пристален, как у дикого зверя.

Она невольно выпрямилась, пальцы её сжались в рукавах — она чуяла заговор.

«Не в силах спасти тебя или занять своё место рядом...»

При последнем слове «рядом» голос Перси вдруг стал резким, и Элизабет нахмурилась. Сердце её ёкнуло. Не успела она опомниться, как Перси в сценическом костюме, сдернув маску, спрыгнула со сцены, взметнув рукава, и в её ладони блеснул кинжал, устремлённый прямо на Эдмунда!

Она была убийцей!

Прежде чем Элизабет успела вскрикнуть, другие актёры — все, кто только что играл на сцене, — бросились вперёд с устрашающими лицами, совсем не похожими на тех, кто только что пел.

Эта труппа «Театр Луны» была лишь прикрытием для убийц. Тот, кто стоял за ними, хорошо знал Эдмунда и его любовь к театру, и потому создал эту труппу. Но то, что они устроили, было ловушкой.

Какая незаслуженная беда! Зачем она пришла сюда?

Убийцы нападали со всех сторон, и Перси была прямо перед ней. Элизабет негде было спрятаться. Хотя она не была целью, она знала: если Эдмунд умрёт, её тоже не пощадят. К тому же клинки и стрелы слепы — даже если он выживет, её могут убить случайно.

Она уже однажды умерла и воскресла, она так тщательно планировала каждый шаг — нельзя погибнуть здесь в такой нелепой случайности!

Она потянулась к кинжалу на поясе, но боевые навыки Перси оказались неожиданно высоки. В её рукавах было спрятано несколько кинжалов, и один уже приближался — мгновение, и жизнь или смерть!

В этот миг перед глазами вспыхнул свет.

Распустился пион.

Кинжал вонзился в этот искусный пион, словно заворожённый его красотой, и замер.

Элизабет присмотрелась: это был не цветок, а золотой веер Эдмунда. Он раскрыл его, преграждая путь кинжалу Перси.

В следующее мгновение она почувствовала, как её подхватили и оттащили назад. Веер с золотой нитью, раскрытый во всю ширь, блистал великолепным узором.

Перси застыла.

Её кинжал, способный резать железо, был остановлен этим изящным веером, словно её удар был ничтожен. А пион на веере, казалось, насмехался над её тщетностью.

Элизабет не могла успокоиться. Как бы хладнокровна она ни была, в этот смертельный миг, когда покушение было столь неожиданным, она не могла улыбаться так же беззаботно, как обычно.

Но Эдмунд мог.

Он держал веер перед собой, его красное одеяние струилось по земле. Даже солнечный свет померк, но в этой тени он казался ещё ярче, и пион на веере, казалось, цвёл с неистовой силой.

Он одной рукой поддерживал Элизабет за спину. Она была ниже его ростом, и со стороны казалось, что он прижимает её к себе. Если бы он опустил голову, его подбородок коснулся бы её макушки. Но он даже не взглянул на неё. Его глаза, обрамлённые черными ресницами, смотрели на Перси, он улыбался мягкой улыбкой, в которой мерцали тысячи оттенков.

Элизабет повернулась к актрисе.

Её лицо под гримом не выражало ничего, только глаза были холодны и тверды, как сталь — в них не осталось и следа нежного очарования, с которым она пела.

— Кто вас послал? — тихо спросил Эдмунд.

Голос его был нежен, словно обращался к другу, словно боялся потревожить красоту момента.

Перси молчала.

— Даже если не скажешь, я знаю, — улыбнулся он. — Если скажешь, я дам тебе быструю смерть.

Элизабет похолодела. Говорить о таких ужасных вещах таким интимным тоном — этот человек был поистине бесстрашен.

В этот момент, глядя на актёров, смыкающих кольцо, Элизабет вдруг поняла: как могло быть, что в таком большом доме нет ни одного стражника? Она не поверила бы, что у Эдмунда нет охраны.

Тут Перси издала холодный смешок, и все актёры разом бросились на Эдмунда.

Враги были со всех сторон. Бежать или оставаться — одинаково смертельно. Элизабет застыла, а потом шагнула ближе к Эдмунду. Она верила: такой хитрый человек, как он, не стал бы ждать смерти. Должен быть выход. Но она не хотела, чтобы он использовал её как живой щит!

В замешательстве она, казалось, услышала его смех. Потом её тело дёрнулось вместе с ним. Она увидела, как актёр занёс меч над спиной Эдмунда.

— Берегись! — вскрикнула она.

Не из доброты, а из страха за себя. Если Эдмунд умрёт, она тоже не выживет. Она уже потянулась к кинжалу, как вдруг актёр замер, и из уголка его рта потекла кровь, когда он медленно осел. Серебряная стрела торчала из его груди.

Элизабет проследила взглядом и увидела на карнизах воинов в чёрном с луками в руках. Их лица были бесстрастны, а руки не знали устали: стрелы летели одна за другой.

Двор наполнился криками. Но эти крики были тише, чем у обычных людей, и соседи ничего не слышали. Элизабет поняла: все актёры «Театра Луны» были воинами смерти, обученными молчать в предсмертный час.

Перси хотела убить Эдмунда, но не ожидала, что он уже расставил ловушку. Видя, как её товарищи падают один за другим, она дрогнула, но глаза её покраснели от жажды убийства, и она безрассудно бросилась на него.

Элизабет вздохнула. Она не видела лица Перси, но по её движениям поняла, что сердце актрисы было в смятении. Однако никто не мог предвидеть, что «Театр Луны» окажется убийцами, а Эдмунд заранее подготовит засаду. Перси думала, что играет им, но он, отдавая должное, относился к ней как к спектаклю.

Этот красивый, завораживающий юноша двигался с особой грацией. Его движения не были стремительными и свирепыми, как у Перси, — он скорее походил на ядовитого змея, который неторопливо приближается к жертве. Элизабет даже не видела, как он сражался — она только чувствовала, как он легко, почти небрежно, сломал кинжал Перси своим веером.

А затем — сломал её руки.

Элизабет смотрела, и холод пробирал её до костей. Хотя она сама однажды умерла, хотя её пытали, такой человек, как Эдмунд, который, казалось, наслаждался этой кровавой сценой, — с ним нельзя было чувствовать себя спокойно. Ей хотелось уйти.

Перси была повержена. Прекрасная актриса лежала на земле безо всякого достоинства, как животное, готовое к закланию. В таком состоянии она даже не могла покончить с собой.

Эдмунд сделал два шага вперёд, приблизившись к ней. Перси была в крови и грязи, но ни пылинка не коснулась его роскошного одеяния.

Он по-прежнему оставался высоким и прекрасным — безучастным наблюдателем, которому нет дела до смертных, и чья роль сводилась лишь к созерцанию разыгрываемых перед ним сцен.

— Я дал тебе шанс, — сказал он, наклоняясь к ней с почти сочувственным видом. — Жаль, что ты им не воспользовалась.

В глазах Перси мелькнул страх. Элизабет ясно видела это. Даже воины смерти боятся не только смерти. Когда они теряют возможность умереть по своей воле, они сталкиваются с вещами, которые хуже смерти. Это было истиной с древних времён.

Венсли, стражник Эдмунда, подошёл и доложил:

— Милорд, мы взяли десять живых.

Страх в глазах Перси усилился. В таких обстоятельствах Эдмунд умудрился оставить в живых десятерых — это было поистине ужасно. Десять выживших означали больше возможностей для дознания. Человеческая природа не выдерживает испытаний, и в его тюрьме они раскроют куда больше правды, чем один ответ.

Эдмунд не упустил бы такой возможности.

— Вы играли очень хорошо, — улыбнулся он. — Жаль.