Глава 20. Кузен.

В беседке сидели трое — помимо Сесилии, это были две кузины, Дафна и Анна.

Две служанки обмахивали Сесилию веерами. В усадьбе было прохладно, а утренняя прогулка и вовсе не давала почувствовать духоту.

На столике стояло блюдо с засахаренными фруктами и кувшин с мятным лимонадом. Дафна и Анна сидели по обе стороны от Сесилии, точно две луны, окружающие яркую звезду.

Завидев Элизабет, Сесилия и не подумала поздороваться. Зато Дафна, помявшись, робко пролепетала:

— Старшая сестра...

Элизабет кивнула Дафне:

— Кузина.

Дафна, девушка заурядной внешности и робкого нрава, от удивления даже вздрогнула — старшая сестра признала её! — и снова уткнулась взглядом в пол, словно боясь чего-то.

Анна же, напротив, впилась в Элизабет глазами, а потом вдруг рассмеялась:

— А старшая сестра за эти годы стала куда приветливее. Видно, и вправду говорят: монастырь смягчает нрав.

Улыбка у неё была вроде бы милая, но слова — колючие. В глазах Сесилии мелькнуло презрение.

Элизабет сразу всё поняла. Две кузины видно, из-за своего невысокого положения прислуживают Сесилии, а та использует их как пешки, чтобы досаждать ей.

Элизабет чуть улыбнулась в ответ:

— Монастырь и впрямь смягчает. Кузина, не завидуй — кто знает, может, и тебе доведётся это испытать. Жизнь длинная.

— Кому ж такое захочется... — вспыхнула Анна, но Сесилия, до сих пор молчавшая, дёрнула её за рукав.

Элизабет посмотрела на Сесилию.

Та была вылитая мать: то же изысканное овальное лицо, точеный носик, вишнёвые губки, миндалевидные глаза с поволокой. Выросшая в роскоши, окружённая заботой, она казалась самой драгоценной жемчужиной во всём Лондоне — созданной для того, чтобы её носили на руках. Каждое движение, каждый взгляд дышали изяществом и сознанием собственной исключительности. Красота её была юной, свежей, только-только распустившейся.

При таком отце, как граф, эту дочь, конечно, обожали.

Сесилия тоже разглядывала Элизабет. За шесть лет она почти забыла, как та выглядит. Ей казалось, что после монастыря Элизабет должна была стать забитой, робкой, без тени гордости — жалким существом, которое можно топтать как вздумается.

И надо же! В первый же день, у ворот, эта старшая сестра перехитрила и её, и мать! Мало того, что гордость её не сломана, она ещё и стала хитрой, скрытной. Ничего хорошего.

Сесилия оглядела Элизабет с головы до ног и с досадой поняла: хоть одежда и украшения у той куда скромнее, в сравнении она не проигрывает. Этот чистый, опрятный вид даже больше нравился отцу — он ценил в детях скромность и породу.

Сесилия сжала в кулаке носовой платок, глубоко вздохнула и первой улыбнулась:

— Старшая сестра.

Мать велела ей сейчас, когда все следят за семьёй, не выказывать вражды открыто.

— Младшая сестра, — улыбнулась в ответ Элизабет. И, в отличие от натянутой улыбки Сесилии, её улыбка была естественной и тёплой. Любой бы поверил в её искренность.

Сесилию это бесило. Она вдруг спросила:

— Старшая сестра, ты ведь уже прошла церемонию совершеннолетия?

— Да.

Сесилия снова улыбнулась:

— А у меня через несколько дней будет дебют. Старшая сестра не забудет прислать мне подарок?

Элизабет на мгновение замерла, но ответила:

— Вот как? Тогда, конечно, я поздравлю младшую сестру.

— Вот и славно. Бабушка сказала, на дебют пригласят много гостей. Старшая сестра только вернулась в Лондон, тебе полезно будет познакомиться с обществом. Может, даже встретишь старых знакомых, — добавила Сесилия с намёком.

Элизабет пропустила намёк мимо ушей и не обратила внимания на насмешливый взгляд Анны. Она думала о другом: когда наступал черёд её собственного совершеннолетия, она была одна в монастыре, и никто и не вспомнил. А младшей сестре устроят пышный бал. Обе — законные дочери, а какая разница!

Ей стало грустно за ту, настоящую Элизабет, которой больше нет.

По крайней мере, её саму, Элинор, родные никогда не обижали.

Ей расхотелось здесь оставаться, и она уже собралась уходить, как вдруг, сделав несколько шагов, едва не столкнулась с кем-то.

— Глаза разуй! — рявкнул тот.

— Это вы на мою госпожу налетели! — не удержалась Бет.

— А ты, служанка, где научилась перечить? — голос стал ещё злее, но тут же стих: — Элизабет?

Перед ней стоял юноша примерно её лет, смугловатый, но с правильными чертами лица — Генри, второй сын сэра Филипа младшего дяди.

Из двух сыновей сэра Филипа старший, Джон, походил на отца — был толстоват и вечно улыбался. Младший, Генри, уродился в мать, леди Агнессу, — статный, красивый, но с куда более скверным характером.

Сейчас он держал в руке небольшую клетку, откуда доносилось чириканье птицы. Одежда на нём была растрёпана, лоб блестел от пота, вид — заносчивый и взъерошенный. Истинный образ избалованного барчука.

Увидев Элизабет, он не выказал ни враждебности, как Сесилия, ни робости, как Дафна. Отношение его показалось Элизабет... знакомым.

Она помедлила, потом мягко произнесла:

— Кузен.

Генри отшатнулся, словно от удара, и на лице его отразилось отвращение:

— Ты как меня назвала?!

Элизабет внешне сохраняла спокойствие, но в душе насторожилась. Джон был старше неё на год, а Генри — всего на десять дней. Она не знала, как настоящая Элизабет обращалась к этому кузену.

Не успела она придумать, что сказать, как Генри снова уставился на неё и вдруг выпалил:

— Ты чего, это ты так... притворяешься?

Притворяешься?

Элизабет опешила.

А какая она была раньше?