Глава 4. Торговец.

Минуло ещё десять дней.

Элизабет, к удивлению Бет, довольно быстро свыклась с суровой монастырской жизнью. Бесконечная работа, скудная еда, сырая постель и постоянные уколы от монахинь — всё это она принимала с удивительным спокойствием. Возможно, именно это непривычное смирение и заставило настоятельницу, мать Клариссу, впервые за многие годы нанести визит в их убогую келью.

Мать Кларисса была женщиной лет тридцати, с точеной фигурой и бледным, точно фарфоровым, лицом. Говорили, что в миру она была женой какого-то баронета и постриглась в монахини после его смерти. Элизабет разругалась с настоятельницей из-за того, что ту известили о помолвке её жениха с Сесилией, а она сама услышала чьи-то сплетни по этому поводу. Тогда дело чуть не дошло до драки.

Сейчас мать Кларисса вошла, окинула Элизабет долгим изучающим взглядом, пробормотала несколько дежурных фраз о том, что рада видеть её в добром здравии, и так же бесшумно удалилась, не оставив даже куска хлеба.

Бет, едва за настоятельницей закрылась дверь, вскочила и погрозила кулаком в сторону коридора:

— Ах ты скупердяйка старая!

Элизабет усмехнулась:

— Она не старая. Ей от силы тридцать.

— Какая разница? — фыркнула Бет. — Она монахиня! Что ей делать с этой красотой? Всю жизнь просидеть с чётками? Мясо ей нельзя, нарядные платья нельзя... А ведёт себя так, будто она королева!

— Не знаю, ест ли она мясо, — задумчиво протянула Элизабет, — но уж точно ест лучше нас. И платье у неё хоть и ряса, да сукно добротное не то, что наше тряпьё.

— Вот злюка! — Бет аж подпрыгнула от возмущения.

— И это не всё, — продолжала Элизабет. — На ней нет украшений, зато пудра от лондонского парфюмера, румяна в серебряной коробочке из лавки на Стрэнде и масло для волос с запахом фиалок.

Бет открыла рот. Помолчав, она выпалила:

— Это... это же какие деньжищи! — А потом вдруг насторожилась, прищурилась и уставилась на Элизабет: — А откуда вы всё это знаете, миледи?

Элизабет указала на свой нос:

— Учуяла.

— Нюх у вас, конечно, тонкий, — не унималась Бет. — Но как вы узнали, что пудра именно от того парфюмера, а румяна из той лавки? Вы же шесть лет не покидали монастырь!

Элизабет улыбнулась про себя. Конечно, она знала. Когда она была Элинор де Бург, женой столичного клерка, ей приходилось изучать все эти уловки, чтобы не ударить в грязь лицом перед чопорными лондонскими дамами. Свекровь и золовка считали её провинциалкой, и она выучила назубок все модные лавки, все сорта пудры и помады, лишь бы заслужить их одобрение.

— Я их просто узнаю, — ответила она уклончиво. — Видимо, память у меня хорошая.

Бет наморщила лоб, но, кажется, нашла объяснение:

— А, ну да! Когда вы ещё жили в Уэссекс-хаусе, вы, верно, каждый день этим пользовались. Оттуда и память.

Элизабет не стала разубеждать её.

— Бет, — спросила она вдруг, — ты хочешь вернуться в Лондон?

Бет замерла. Потом часто-часто замотала головой:

— Нет! Ни за что! Я хочу быть только с вами, миледи. Куда вы, туда и я.

Элизабет мягко улыбнулась:

— Ничего. Скоро мы туда вернёмся.

Бет хотела что-то спросить, но снаружи донёсся чей-то голос, распевающий уличную песенку. Бет навострила уши, а потом подпрыгнула от радости:

— Миледи! Старый Гэб пришёл! Торговец! Нынче он раньше обычного!

Элизабет выглянула в окошко и кивнула:

— Тогда собирай все наши медяки. Пойдём купим сладостей.

— Все? — Бет округлила глаза.

— Все до единого.

Бет заметалась по келье, выгребла из тайников все монеты, завязала их в узелок и, прижимая его к груди, повела Элизабет к воротам обители.

Монастырь Святой Клары стоял на отшибе. До аббатства, куда стекались паломники, было далеко, и торговцы редко забирались в такую глушь. Старый Гэб приходил только потому, что жил у подножия холма, и раз в месяц, когда в аббатстве было много народу, поднимался повыше, чтобы продать свой товар — ленты, дешёвые украшения, сласти и сдобу.

У ворот их уже ждал невысокий коренастый мужчина в поношенной куртке и широкополой шляпе, с двумя большими коробами за спиной. Это и был старый Гэб.

Элизабет, увидев его, на миг замерла. Перед глазами вдруг встала другая картина: маленький провинциальный городок, где её отец служил мировым судьёй, они с братом Томасом бегут к рыночной площади, где пару раз в месяц появляется разносчик с игрушками и леденцами. Тогда жизнь была трудной, но счастливой. Потом Томас погиб, отца убили горем, а её саму задушили шёлковым шнурком...

Элизабет тряхнула головой, отгоняя видения.

Гэб, увидев девушек, расплылся в улыбке:

— А, мисс Бет! Выросла-то как! А это, стало быть, ваша госпожа? — Он поклонился Элизабет.

Бет просияла и повернулась к Элизабет:

— Миледи, какие сладости желаете?

Элизабет шагнула вперёд, развязала узелок и высыпала на лавку перед торговцем всю горсть медяков — всё, что они скопили за полгода тяжёлой работы.

— Добрый человек, — сказала она спокойно, — отдайте нам за эти деньги все ваши сласти, какие есть. Любые.

Бет ахнула:

— Миледи!

Она никогда не думала, что госпожа и вправду потратит всё. Эти гроши — их единственная защита от голода. На них можно было выменять у монастырских служек лишнюю краюху хлеба или охапку сухой соломы. А сласти... они же испортятся через пару дней!

— Что? — Элизабет обернулась к ней с лёгкой усмешкой. — Дочь графа Уэссекского не может истратить горсть медяков на лакомства? Что же это за знатная дама такая?

Бет открыла рот и закрыла. Спорить было бесполезно. Она лишь беспомощно смотрела, как старый Гэб, удивлённо пожав плечами, выкладывает перед ними свёртки с мятными лепёшками, медовыми пряниками и засахаренными фруктами.

— Берите, миледи, берите, — бормотал он, поглядывая на Элизабет с любопытством. Чудно́ ведёт себя графская дочка. Не иначе, совсем умом тронулась в заточении.

А Элизабет, принимая из его рук сласти, думала о другом. Скоро, очень скоро эти пряники и леденцы сделают своё дело. Монахини увидят, что она тратит последние деньги на ерунду, и пойдут судачить по округе. Слухи поползут в аббатство, а оттуда — с паломниками — в Лондон. Кто-нибудь да обмолвится при графе Уэссекском, что его старшая дочь, видать, совсем рехнулась в монастыре, проедает последнее на сладостях.

А граф, быть может, и вспомнит, что у него есть старшая дочь. Вспомнит — и захочет проверить, правда ли она сошла с ума. Или, быть может, просто устыдится, что о его семье идут такие позорные толки.

Элизабет улыбнулась Гэбу:

— Спасибо, добрый человек. Приходите ещё. В следующем месяце мы снова купим у вас всё до последнего пряника.

Она взяла свёртки и медленно пошла обратно к келье, оставив Бет и торговца в полном недоумении.

В руках у неё были простые сласти. Но она знала: иногда даже маленькая горсть леденцов может изменить судьбу. Главное — знать, кому и когда их предложить.