Глава 5. Лесные птицы.

Старый Гэб уставился на Элизабет, разинув рот.

Он знал этих двух девушек не первый год. Слухи ходили, что они из знатной семьи, сосланы сюда за какую-то провинность. Но глядя на их обноски и измождённые лица, верилось с трудом. Служанка ещё туда-сюда, бойкая, а госпожа всегда была нервной, дерзкой, вечно со всеми ссорилась. Гэб обычно старался поскорее закончить дела и убраться подальше. И вдруг сегодня эта молодая леди заговорила с ним так приветливо, так мягко, словно и впрямь аристократка. Слова её были исполнены достоинства, манеры — изящества. Прямо как настоящая леди из большого дома. Хотя, чтобы дочь графа — и в такой дыре... Сомнительно.

Как бы там ни было, а товар надо продавать. Гэб решил, что девушка просто шутит, не станет же она тратить последние гроши на сладости. Любой дурак видел, что они с голоду пухнут. Для богатой барышни истратить горсть медяков на лакомства — плёвое дело, а для этих двух, у которых и одежды тёплой нет, — чистое безумие.

— Много берёте, — не удержался он. — Испортится ведь, не съедите.

— Ничего, — улыбнулась Элизабет. — Съедим.

Гэб пожал плечами и отсчитал ей чуть ли не половину своего короба. Ему же лучше — пораньше освободится, домой вернётся. А её дело — как деньги тратить.

Бет, хоть и была в недоумении, перечить не посмела. Только когда они вернулись в келью, и она вывалила на стол гору свёртков с мятными лепёшками, медовыми коврижками и засахаренными фруктами, Бет не выдержала:

— Миледи, ну зачем столько-то? — Она тревожно оглянулась на дверь: не подглядывают ли монахини. — Они же увидят — отнимут!

Элизабет не ответила. Она подошла к оконцу и распахнула ставни. С холмов, поросших молодым лесом, тянуло сыростью и прелью. Вдали, на фоне бледно-голубого неба, темнели развалины старого аббатства. А на ветке ближайшего дуба сидела большая серая ворона и чистила перья.

— Посмотри, — сказала Элизабет.

Бет выглянула. Ворона каркнула и перелетела на сосну.

— Птица, — недоумённо сказала Бет. — Что в ней особенного?

В этих краях водилось много птиц — вороны, галки, сойки. Паломники, идущие в аббатство по соседству, часто подкармливали их остатками еды, и птицы привыкли к людям, не боялись. А к женскому монастырю они не залетали — здесь было пустынно и голодно.

— Принеси-ка лепёшку, — велела Элизабет.

Бет протянула ей мятную лепёшку. Элизабет разломила её на мелкие кусочки и, высунув руку из окна, помахала ими. Ветер разнёс запах мяты и мёда. Ворона на сосне повернула голову, насторожилась. Через минуту она снялась с ветки и, сделав круг, приземлилась на подоконник, в нескольких футах от Элизабет. Чёрные глаза-бусины уставились на лакомство.

Элизабет протянула руку чуть ближе. Ворона, поколебавшись, схватила кусочек и тут же отлетела на ветку, где и съела добычу. Покончив с лепёшкой, она снова посмотрела на окно. Элизабет улыбнулась и показала ещё кусочек. Ворона вернулась. Так продолжалось, пока все куски не кончились. Тогда Элизабет развела пустыми руками. Ворона недовольно каркнула и улетела.

Бет, наблюдавшая за этим, спросила:

— Вы птиц кормите, миледи? Лучше бы дикими яблоками с горы. Лепёшки-то дорогие!

Элизабет ласково потрепала её по голове:

— Птицам сладкое нравится больше, чем дички.

Она села за стол, единственный шаткий табурет скрипнул.

— Бет, с завтрашнего дня ты будешь каждый день брать эти лепёшки и кормить птиц в лесу за аббатством.

Бет выпучила глаза:

— Зачем, миледи? Я ничего не понимаю! Сами не доедаем, а птиц кормить — это зачем?

— Мне нужно, чтобы птицы помогли мне кое-что сделать, — мягко пояснила Элизабет. — Считай это платой за услугу.

— Но…

— Это всего лишь лепёшки, — перебила Элизабет. — Когда мы вернёмся в Лондон, я велю печь их тебе каждый день. Не жалей.

Бет замолчала. Возвращение в Лондон казалось такой несбыточной мечтой, что спорить было бесполезно. Она лишь вздохнула.

Элизабет постучала пальцем по коробу со сластями. Пряный аромат мёда и имбиря наполнил келью. Сами они уже много месяцев не ели ничего, кроме жидкой овсянки да солёных овощей. Желудки свело от голода при одном запахе.

— Раздели всё это на пятнадцать частей, — распорядилась Элизабет. — Каждый день будешь брать одну часть и кормить птиц. Корми до девятнадцатого числа. А с девятнадцатого — перестанешь.

— Слушаюсь, миледи, — кивнула Бет, хоть и не понимала зачем.

— Отсюда до аббатства идти около часа, — продолжала Элизабет. — Мне из монастыря выходить нельзя, а ты ходишь за хворостом, тропы знаешь. Будешь уходить после вечерни, а к повечерию возвращаться. Корми птиц в лесу, за стенами аббатства. Там всегда много паломников, и птицы к людям привычные. Так и делай до девятнадцатого числа. А вечером девятнадцатого не ходи.

Настоятельница мать Кларисса строго-настрого запретила Элизабет покидать монастырь. За каждым её шагом следили. Но Бет могла свободно ходить за дровами, и за шесть лет она изучила все окрестные тропы. К тому же в аббатство постоянно приходили знатные господа, разбойников в горах не водилось, так что опасаться было нечего.

Выслушав всё, Бет вдруг спросила в упор:

— Миледи, это всё для того, чтобы нам вернуться в Лондон?

Элизабет посмотрела на неё и улыбнулась:

— Боишься?

— Ни капли! — глаза Бет загорелись. — Давно пора! Я только и жду, когда вы что-нибудь придумаете!

— Вот и ладно, — кивнула Элизабет. — Тогда начнём сегодня же.

***

Все вокруг считали Элизабет тихой, безропотной затворницей, смирившейся со своей участью. Но Бет, глядя на спокойную улыбку госпожи, вдруг подумала: тихая-то тихая, а глаз горит, как у волчицы. И от этого огонька у Бет самой замирало сердце в сладком предчувствии.