Глава 6. Ночной гость.

Последующие дни Бет исправно уходила в лес.

Монахини косились на её частые отлучки, но, проследив за ней, ничего подозрительного не обнаружили. Девчонка просто усерднее обычного собирала хворост — бродила по опушкам, таскала сухие ветки. Дело привычное.

Они знали и о том, что Элизабет спустила все свои медяки на сласти. Теперь при каждой встрече с молодой госпожой позволяли себе ядовитые ухмылки и шушуканье за спиной. Но Элизабет не обижалась. Она лишь останавливалась, смотрела на них с лёгкой, чуть печальной улыбкой и проходила мимо. После нескольких таких раз столкновения потеряли для монахинь всякую пикантность, и они отстали.

Каждый вечер, с наступлением сумерек, Бет ускользала из кельи и возвращалась глубокой ночью. Она была ловкой и осторожной, знала все лазейки в монастырской ограде. Элизабет оставалась одна. Ждать было томительно, но она привыкла. В этой каменной клетке она научилась сидеть неподвижно часами, глядя в одну точку и думая о чём-то своём, недоступном для посторонних.

Покой длился недолго. Видно, настоятельнице Клариссе стало невмоготу видеть, что ссыльная дочь графа не сломлена. Притеснения усилились. Утренняя похлёбка стала жиже воды, а вечером и вовсе приносили объедки, достойные разве что свиней.

— Миледи, они с ума посходили! — возмущалась Бет, глотая слёзы. — Это всё та, из Лондона! Леди Маргарет! Денег, видно, подкинула, чтобы нас здесь уморить!

Бет, как и прежняя Элизабет, называла мачеху просто «леди Маргарет», без титула, выражая тем самым презрение. Элизабет не возражала. В самом деле, леди Маргарет, наверное, уже праздновала победу, думая, что падчерица вот-вот отдаст концы. Но нет — Элизабет не только выжила, но и, кажется, воспряла духом. Это бесило мачеху, и она наверняка велела матери Клариссе усилить давление. Бить Элизабет не били — побоялись бы огласки. Но лишить еды, тепла, дать почувствовать себя ничтожеством — это было в их власти.

К несчастью для них, они имели дело не с прежней несдержанной девчонкой. Та, что сейчас носила имя Элизабет, знала, что такое настоящее дно. То, что здесь считалось невыносимым, для неё было всего лишь лёгким дискомфортом.

К девятнадцатому дню мая короб из-под сластей опустел. Бет выскребла со дна последние крошки имбирного печенья и протянула Элизабет:

— Миледи, поешьте хоть кроху. Живот подвело совсем.

Они не ели со вчерашнего дня. Монахини нарочно опрокинули миску с баландой, а на кухне — шаром покати. Все лепёшки, все сласти, все гроши, на которые их купили, ушли на корм лесным птицам. Голод, в голове муть.

Элизабет взглянула в окно. Летние дни стояли долгие, солнце только клонилось к закату. До ночи ещё далеко.

— Ешь сама, — сказала она.

— Нет уж, — Бет решительно мотнула головой. — Вместе так вместе.

— Ничего, — улыбнулась Элизабет. — Скоро поедим по-настоящему.

Бет не поняла, но уточнять не стала.

Элизабет подошла к старому сундуку в углу. Откинула тяжёлую крышку. Внутри, на дне, сиротливо лежало несколько пожелтевших тряпок — всё, что осталось от приданого, с которым шесть лет назад юную Элизабет отправили в монастырь. Всё мало-мальски ценное давно растащили. Осталась лишь ветошь, которую даже монахини побрезговали брать.

Элизабет порылась и вытащила серую шерстяную рясу, почти новую. Эту рясу подарили ей на Рождество — послушница, отказавшаяся от пострига, оставила её в монастыре, и ряса случайно подошла Элизабет по росту. Прежняя Элизабет ни за что не надела бы монашеское одеяние — это значило бы признать, что она здесь навсегда, что она такая же, как эти лицемерные святоши. Но нынешней Элизабет было всё равно. Сегодня вечером она собиралась к людям, и предстать перед ними в обносках, из которых она выросла, было бы неприлично.

Бет смотрела, как госпожа натягивает рясу, и молчала.

Когда стемнело окончательно, Элизабет велела:

— Пошли.

— Куда? — опешила Бет.

— Есть, — коротко ответила Элизабет и выскользнула за дверь.

Они пересекли пустой дворик и вошли в маленькую часовню, пристроенную к монастырю. В часовне стояла деревянная статуя Девы Марии, грубо вырезанная и раскрашенная яркими красками. Паломники сюда не заглядывали, все шли в большое аббатство, и статуя сиротливо темнела в углу, уставленная подношениями — кто оставил краюху хлеба, кто горшочек мёда, кто кувшинчик с молоком.

Элизабет взяла с алтаря краюху и протянула Бет:

— Ешь.

Бет выпучила глаза:

— Миледи, это же Богородице приносят! Грех!

— Ну и что? — Элизабет пожала плечами.

— А если монахини увидят?

— Не увидят. Спят все.

— Но это же святотатство! — Бет замахала руками. — Нельзя!

Элизабет усмехнулась и посмотрела на статую.

— Эта статуя, — кивнула она на Деву Марию, —если она и впрямь святая, то поймёт: мы голодны. А если не поймёт…что поделать

Бет открыла рот и закрыла. От таких речей у неё голова шла кругом. Прежняя госпожа ни за что не сказала бы подобного.

Вдруг сверху, с балки под потолком, раздался тихий смех. Смех был мелодичный, но в ночной тишине, в пустой часовне, он прозвучал зловеще.

Бет задрожала и задрала голову.

На толстой дубовой балке, под самым сводом, сидел человек. Когда он там появился — неизвестно. Чёрный дублет, тёмно-красный плащ, расшитый чёрными цветами — то ли пионами, то ли розами, — делали его похожим на видение из преисподней или на спустившегося с небес демона.

Луна светила в узкое окно, и бледный свет выхватывал черты незнакомца. Длинные брови, разлетающиеся к вискам. Красивые, карие почти черные глаза, чуть раскосые, с поволокой, обрамлённые густыми ресницами. Прямой нос. Тонкие губы, тронутые насмешливой улыбкой, придающей всему облику какую-то щемящую, опасную притягательность.

За окном, в лунном свете, белели цветы поздней вишни. Их нежная красота меркла перед красотой этого человека. Он был ярче, чем все цветы мира, собранные вместе.

Бет ткнула пальцем вверх и залепетала:

— Д-демон... цветочный демон...

Элизабет стояла неподвижно, в своей серой рясе, с распущенными чёрными волосами, падающими до пояса. В руке она держала свечу, и её лицо, спокойное и отрешённое, казалось лицом статуи святой. Она смотрела вверх, прямо в глаза незнакомцу.

Один взгляд— ясный и отстранённый, словно не от мира сего.

Другой взгляд— ослепительный и опасный, как пламя, за которым тянется тьма.

Мир разделились надвое: половина — свет, иллюзорный и обманчивый, половина — мрак, манящий и пугающий одновременно.

Они смотрели друг на друга, и взгляд их встретился, как скрещиваются клинки перед поединком.

В душе Элизабет мелькнуло узнавание. Она не подала виду, но сердце её дрогнуло.

Как он здесь оказался?