Глава 7. Ночные гости.

Никто не произнёс ни слова.

Там, где ещё мгновение назад на балке сидел ослепительный незнакомец, теперь лишь колыхалась ветка цветущей вишни, просунувшаяся в разбитое окно. Луна светила по-прежнему ярко, но таинственный гость исчез, словно его и не было.

Бет протёрла глаза:

— Миледи, мне не почудилось?

— Нет, — тихо ответила Элизабет, прислушиваясь к нарастающему шуму за стенами монастыря. — Но сейчас не до него. Вставай на колени. Быстро.

Она поставила тарелку с подношением обратно на алтарь и опустилась на колени перед статуей Богородицы. Бет, хоть и ничего не понимала, послушно плюхнулась рядом.

Стук в ворота становился всё громче, и вскоре к нему примешались голоса, звон колокольчика, конское ржание. Монастырь, обычно погружённый в сон после заката, вдруг ожил: замелькали огоньки свечей, захлопали двери, послышались испуганные возгласы монахинь.

Элизабет стояла на коленях, склонив голову, и молилась — или делала вид, что молится.

Через несколько минут дверь часовни распахнулась. На пороге стояла пожилая служанка с фонарём в руке. Увидев две коленопреклонённые фигуры, она опешила и обернулась:

— Миледи, здесь две монахини.

Из-за её спины хлынула толпа: разодетые дамы, важные господа, молодые девушки в дорожных платьях. Вперёд вышла женщина средних лет с благородными чертами лица, одетая в тёмно-синий бархатный плащ. Она пригляделась к Элизабет и покачала головой:

— Это не монахини. У девушки волосы не острижены. А та, что рядом — видимо, служанка.

Элизабет подняла глаза. Её длинные чёрные волосы рассыпались по плечам, бледное лицо в свете свечей казалось почти прозрачным, серая ряса скрывала исхудавшую фигуру. Вид у неё был такой смиренный и беззащитный, что у вошедших дам дрогнули сердца.

Женщина в бархатном плаще, заметив это, смягчила голос:

— Дитя моё, почему ты здесь в такой поздний час?

— Я провинилась, — тихо ответила Элизабет. — Мать Кларисса велела мне стоять на коленях до утра, чтобы усмирить гордыню.

В толпе послышались возмущённые возгласы:

— В такую сырость? Да она же заболеет!

— Где же милосердие, о котором они твердят?

Бет, смекнув, что к чему, тут же подхватила, жалобно всхлипывая:

— Это я виновата, миледи! Я вчера разбила тарелку, когда несла ужин. Мать Кларисса разгневалась и велела нам обеим стоять на коленях. Моя госпожа с утра ничего не ела, а теперь ещё и это...

Слёзы потекли по её чумазым щекам. Эффект был достигнут: дамы зашумели, запричитали, заговорили о жестокости монахинь.

— Где же сами монахини? — спросила Элизабет, оглядываясь. — Почему их нет с вами?

Присутствующие переглянулись с явным смущением.

Женщина в бархате, та, что заговорила первой, пристально посмотрела на Элизабет:

— Вы, дитя, не из местных послушниц, верно?

— Моя госпожа — леди Элизабет, дочь графа Уэссекского из Лондона! — выпалила Бет, вытирая слёзы.

— Графа Уэссекского? — переспросила молодая девушка из свиты. — Но у графа Уэссекского только одна дочь, леди Сесилия. Я её знаю.

— Замолчи, — осадила её пожилая дама. — У графа две дочери. Старшая, леди Элизабет, ещё от первой графини, из рода Фитц-Аланов.

Она снова обратила взгляд на Элизабет. В её глазах мелькнуло узнавание, смешанное с жалостью.

— Боже мой, — прошептала она. — Неужели это ты, Элизабет? Я — леди Люсинда, жена сэра Генри Мортона. Мы виделись, когда ты была совсем крошкой. Твоя матушка, леди Елена, была моей близкой подругой.

Элизабет слегка наклонила голову, изображая застенчивость:

— Я помню вас, миледи. Вы приезжали к нам на праздник в саду, когда цвели розы. Мне было лет шесть.

— Да-да, — леди Люсинда прослезилась. — Ты так похожа на неё... Эти глаза... Как же ты здесь оказалась? В такой нищете?

Она шагнула ближе, взяла Элизабет за холодные руки.

— Ты — законная дочь графа. Негоже тебе мёрзнуть в этой дыре. Завтра же я отвезу тебя в Лондон. Я поговорю с твоим отцом, напомню ему о его долге.

У Бет от радости перехватило дыхание. Наконец-то! Кто-то вступится! Если леди Люсинда заговорит в свете, графу волей-неволей придётся вспомнить о забытой дочери.

Но Элизабет, к её удивлению, мягко покачала головой.

— Вы очень добры, миледи, — тихо сказала она, опуская глаза. — Но я не могу принять вашу жертву. Боюсь, это доставит вам лишь хлопоты. Мой отец... он, наверное, и так слишком занят.

— Вздор! — леди Люсинда сжала её руку. — Твоя мать с небес смотрит на нас. Я не оставлю тебя здесь.

Элизабет подняла глаза — в них блеснула неподдельная благодарность, но тут же погасла, уступив место смирению.

— Если вы настаиваете... — прошептала она и снова склонила голову, пряча улыбку.