Глава 32. Родственник.

Элизабет знала, что мисс Джонс превыше всего ставит добродетель и благонравие. Когда случилась история с Элинор Шеппертон, мисс Джонс с праведным гневом осуждала её. Теперь же, когда у Элизабет была столь скандальная репутация, для мисс Джонс иметь такую ученицу было сущей пыткой.

На уроках мисс Джонс то и дело заставляла учениц вставать и пересказывать пройденное. Она была строга, и все её боялись, сидели смирно и прилежно. Но от начала и до конца мисс Джонс ни разу не задала вопроса Элизабет и даже не взглянула в её сторону.

Обычно, когда в школу приходила новая ученица, наставницы непременно обращались к ней с парой слов, выказывая участие. Но мисс Джонс вела себя так, словно Элизабет вовсе не существовало, не выказывая ни малейшего желания о ней заботиться.

Элизабет это не удивило. Та, кто так рьяно блюдёт приличия, конечно, находила её присутствие оскорбительным. Если бы Элизабет не была дочерью графа Уэссекского, мисс Джонс наверняка нашла бы способ выжить её из школы. А так ей оставалось лишь игнорировать.

За поведением наставницы наблюдала и Сесилия, и настроение у неё сразу поднялось. Какой бы хитрой ни была Элизабет, прошлого ей не изменить. В школе Хай Кросс её не жаловали. Даже если она сюда попала, счастья ей это не принесёт.

Когда урок этикета закончился, мисс Джонс поднялась на кафедру и объявила:

— Через десять дней состоится ежегодный экзамен. В этом году он будет проходить одновременно с экзаменом в Королевской академии. Те, кто покажет хорошие результаты, будут представлены королеве-матери и получат награды. Для вас это великая честь. — Она сделала паузу и многозначительно добавила: — А те, кто не справится, будут отчислены.

Вокруг тотчас поднялся ропот.

Отчисление из школы Хай Кросс само по себе было бы большой бедой, но все учившиеся здесь были дочерьми знатных семей, и слух о том, что кого-то выгнали за неуспеваемость, стал бы несмываемым позором.

— Надеюсь, вы прилежно займётесь, — сухо сказала мисс Эдит Джонс и с каменным лицом покинула класс.

После её ухода зал оживился. Кто-то запричитал:

— Неужели и правда отчислят? Мисс Джонс не шутит? У меня с каллиграфией с самого начала было ужасно!

— А у меня с музыкой вечно беда!

— Я пропала, пропала! А вдруг я не сдам стрельбу из лука?

В этом шуме вдруг раздался особенно громкий голос:

— Чего вы боитесь? Старшая мисс Уэссекс вообще ничего не знает, а и то не боится! Зря вы переживаете!

Это была Виолетта.

Все на миг опешили, а потом захихикали:

— И правда, мы глупцы.

— Старшей мисс Уэссекс не повезло. Знала бы, зачем вообще сюда пришла? — в словах сквозило злорадство.

В глазах этих девиц Элизабет была почти безграмотной. Они учились так долго, а она начала только сейчас. Если кого и отчислят, то в первую очередь её.

Элизабет слышала эти слова, но лишь улыбнулась и не обратила внимания.

— Слова мисс Джонс не обязательно правда, — вдруг тихо сказала Шарлота. Элизабет взглянула на неё. Шарлота, не поднимая головы, приводила в порядок книги, но Элизабет поняла: эти слова предназначены ей. — К тому же лорд Уэссекский не позволит тебе попасть в такое положение. Если что, он сможет договориться с руководством школы.

Элизабет чуть улыбнулась:

— Я знаю. Спасибо.

Шарлота, словно смутившись от благодарности, замерла и больше ничего не сказала.

После урока мисс Джонс пришли другие наставницы. Элизабет была знакома с ними и с предметами, которые они преподавали, даже слишком хорошо. Но она держалась очень серьёзно, словно ничего не понимала.

Однако все эти наставницы, как и мисс Джонс, словно сговорившись, игнорировали Элизабет.

День прошёл на удивление мирно. Виолетта и её компания то и дело задирали Элизабет, но та лишь улыбалась в ответ и порой вставляла словцо, после которого они не находили, что возразить.

После занятий Джоан встретила Элизабет у кареты, и они собрались ехать домой. Сесилия и Анна, разумеется, и не думали делить с ней экипаж, и Элизабет это вполне устраивало.

Выйдя из школы, она заметила неподалёку какое-то столпотворение. Несколько человек ссорились и толкались. Элизабет мельком взглянула и уже собралась уходить — в Лондоне связи сложны, и, не дай Бог, ввяжешься в какую историю. Тем более она, дочь графа, должна быть осторожна.

Но вдруг среди шума донеслись слова:

— У семейства Фиц-Аланов из Норфолка денег куры не клюют! Откупитесь золотом. Эта картина у меня в руках — подлинник самого Джона Констебля, бесценна! Я сегодня добрый, так что если выложите тридцать тысяч фунтов золотом, я так и быть отпущу вас.

Семейство Фиц-Аланов из Норфолка? Элизабет остановилась как вкопанная.

Её мать, леди Елена, была младшей дочерью сэра Фиц-Алана. Это была семья её матери.

Этот человек был её родственником.

Элизабет повернула голову и посмотрела в ту сторону.

Она увидела нескольких молодых людей, окруживших юношу лет семнадцати-восемнадцати. Тот был одет в простой, но добротный камзол, расшитый серебряной нитью — скромно, но со вкусом. Юноша был красив, с точеными чертами, и в глазах его горел едва сдерживаемый гнев. Трое нападавших были разодеты в пух и прах. Двое держали юношу за рукава, а третий, с хитрым лисьим лицом, держал в руках свёрток и нагло ухмылялся.

— Ну так что? Платить будешь? — Элизабет узнала этого проходимца. Это был Лоуренс, младший сын лорда-камергера, никчёмный бездельник, который только и умел, что пользоваться положением отца.

Красивый юноша стиснул зубы:

— А если не заплачу?

Лоуренс оглядел его с ног до головы и мерзко усмехнулся:

— Тогда, юноша, этот господин отправит тебя к мировому судье! — Он махнул рукой двум другим: — Взять его!

Те собрались утащить юношу.

Дело принимало дурной оборот. Элизабет поняла, что медлить нельзя.

— Стойте, — твёрдо произнесла она, выступая вперёд.

Её голос прозвучал неожиданно. Несколько человек и столпившиеся вокруг зеваки обернулись. Элизабет вышла вперёд.

Лоуренс, увидев в толпе нежную красавицу, тотчас заинтересованно прищурился.

— Что угодно прекрасной леди?

Бет встала за спиной Элизабет, готовая в любой момент врезать этому хорьку, если он хоть пальцем посмеет тронуть её госпожу.

— Позвольте спросить, — улыбнулась Элизабет, указывая на юношу, — что сделал этот молодой господин?

— Что сделал? — Лоуренс растянул слова в насмешку. — Уж не собирается ли прекрасная леди совершить подвиг и спасти несчастного? Не подумайте плохого — мы не самоуправствуем. Этот малый, Роберт Фиц-Алан, испортил бесценную семейную реликвию. Вот, полюбуйтесь — «Весенний пейзаж».

«Весенний пейзаж» — шедевр великого художника, Джона Констебля. После его смерти работы разошлись за огромные деньги. Знатные семьи особенно гордились, если им удавалось заполучить подлинник Констебля. Если бы картина Лоуренса и впрямь была той самой, Роберту пришлось бы туго.

— «Весенний пейзаж» бесценно, на рынке не сыщешь. Видя, что господин Роберт не из Лондона, я готов уступить и взять всего тридцать тысяч фунтов золотом — справедливая цена. Но он, видите ли, отказывается платить. Из семейства Фиц-Аланов из Норфолка, а такой скупердяй! Видать, купеческая натура, — расхохотался Лоуренс.

Толпа поддержала его смехом, относясь к нему с презрением. Роберт стиснул зубы, сдерживая гнев:

— Я не портил эту картину! Когда я писал, ты сам налетел на меня!

— Ах, ах, ах, — закачал головой Лоуренс, — теперь он ещё и клевещет! Стал бы я, имея такую картину, портить её нарочно? — Он обернулся к Элизабет: — Прекрасная леди, рассудите нас.

— Можно взглянуть? — попросила Элизабет. — Я никогда не видела подлинного «Весеннего пейзажа». Так жаль, что его испортили.

Лоуренс щедро протянул ей картину.

— Смотрите на здоровье!

Он заметил, что одета девушка не просто, и прикинул, из какой бы она могла быть семьи, чтобы потом, если что, поволочится за ней.

Неподалёку, в своей карете, за происходящим наблюдали Сесилия и Анна.

— Что это она делает? — нахмурилась Сесилия.

— Сестрица, — напомнила Анна, — Роберт Фиц-Алан — из семьи её матери.

Сесилия понимающе усмехнулась:

— Посмотрим.

Элизабет взяла картину и внимательно её осмотрела.

На картине была изображена весенняя долина: синицы на ветвях, склонившихся к воде, клюют свои отражения в ручье. Вокруг — буйство цветов, птицы живые и умные, вода прозрачна до дна. Каждая деталь выписана ярко и реалистично.

Но сейчас картину пересекала огромная рваная рана — почти наискось, едва не разрывая лист надвое.

Вокруг собралось много зевак — привлекало внимание и красивое лицо девушки, и само зрелище. Роберт хмурился, Лоуренс же терпеливо ждал.

Осмотрев картину, Элизабет не спешила возвращать её. Она заговорила:

— Работа мастера Джона, конечно, бесценна... Однако...

— Однако что? — нетерпеливо перебил Лоуренс.

— Эта картина — подделка, — спокойно произнесла Элизабет.

— Что? — Лоуренс опешил, потом взвизгнул: — Как это возможно?! — Вся его наигранная любезность исчезла, лицо перекосилось.

Роберт с изумлением уставился на незнакомку.

— Подделка довольно искусная, но улик не скроешь. По нынешней рыночной цене лучших подделок она стоит от силы пятьдесят фунтов. — Элизабет повернулась к Фиц - Алану. — Господин Роберт, вам достаточно возместить этому господину пятьдесят фунтов.

— Миледи! — Лоуренс злобно усмехнулся. — Голословно обвинять — это каждый может. С чего вы взяли, что это подделка?

— Верно! — загудела толпа, радуясь скандалу. — Докажите!

Элизабет не торопилась.

— Мастер Джон творил в прошлом веке. Тогда грунт делали иначе — клали толстый слой левкаса на основе мела с животным клеем, отчего холст со временем неизбежно желтел и давал мелкие кракелюры по всей поверхности. А эта картина написана на холсте с тонким, ровным грунтом — такие появились лишь в нынешнем веке, когда в моду вошли гладкие, почти зеркальные поверхности. К тому же сам холст слишком мелкого плетения, в прошлом веке ткали гораздо грубее. Это первое.

— Во-вторых, подпись и краски. Мастер Джон всегда подписывался не кистью, а гравировал своё имя острой палочкой по сырому грунту — так оставалась характерная бороздка, которую потом чуть тронет краской. На этой картине подпись написана кистью, да ещё и слишком ярким киноварным пигментом. Да и синяя краска в небе — посмотрите, она густая, ровная. В прошлом синюю добывали из лазурита, она ложилась зернисто, с пробелами. А эта — явно нынешняя, из Саксонии, что в Европе делают.

Элизабет спокойно перечисляла детали, и слушатели, сравнивая её слова с тем, что видели сами, начинали замечать несоответствия.

— И наконец, главное. Что делает «Весенний пейзаж» шедевром — внимание мастера к деталям. Когда синица клюёт своё отражение, в её глазах можно увидеть отражение птицы в воде. А в глазах отражения, в свою очередь, должна быть тень синицы на ветке. В этой картине у отражения глаза пустые.

Элизабет улыбнулась Лоуренсу:

— Так что ваш «Весенний пейзаж» — подделка. Тридцать тысяч золотом за неё — сказки.

Лоуренс побагровел и рванулся выхватить картину, но Бет ловко перехватила её и высоко подняла, чтобы все видели.

— Ты знаешь, кто я? — заорал Лоуренс, сбросив маску. — Мой отец — лорд-камергер! Ты пожалеешь, что посмела меня позорить!

Элизабет перестала улыбаться и холодно произнесла:

— Не знаю, кто ты, но если ты посмеешь так со мной разговаривать, когда мой отец узнает, тебе тоже не поздоровится.

— Назови своё имя! — прорычал Лоуренс.

— Элизабет Уэссекская, старшая дочь графа Уэссекского.