Глава 43. Выступление Элизабет.

На ступенях Элизабет разминулась с спускавшейся Сесилией. Та мило улыбнулась:

— Сестрица, удачи.

— Непременно, — бросила Элизабет, не оборачиваясь.

Распорядительница с красной лентой объявила:

— Тринадцатый номер — леди Элизабет!

Поле затихло.

Элизабет поднялась на помост.

— Смотри, твоя сестра выходит, — толкнул Генри какой-то юноша.

— Замолчи, — огрызнулся Генри.

— Чего злишься? — удивился тот. — Ждёшь, что она сыграет небесную музыку? Ты здоров, Генри?

Все знали историю Элизабет и то, что она провела шесть лет в монастыре. Все были уверены, что она бездарна. Даже её успех в первых трёх предметах не мог поколебать этого предубеждения. Книги, математику, этикет можно выучить и в монастыре, но лютня, верховая езда, стрельба из лука — этому там не научат.

Генри помрачнел. Он и сам сомневался, но слышать насмешки над Элизабет было невыносимо.

— Увидишь, — буркнул он.

Юноши перешёптывались, не замечая, что лорд Энтони не сводит глаз с фигуры на помосте.

Элизабет приготовилась.

Когда она только училась играть, ни о каких учителях и речи не было. В Норфолке, в доме отца, денег не было много. Отец сам вырезал для неё лютню из дерева. Играть на ней было неудобно, звук был глухим. Когда она научилась получше, то отказалась от неё.

Вторую лютню ей добыл брат Томас, выиграв в споре у одного богатого юнца. Тот спор был из-за неё — Томас знал, как она мечтает о хорошем инструменте. Та лютня была дорогой для их семьи, но Томасу было всё равно.

Элизабет помнила тот день: Томас вбежал, сияя, и с гордостью положил лютню на стол.

— Сестра, это тебе!

С этой лютней она не расставалась долгие годы. На ней она играла «Песнь рыбака», «Весенний снег», «Диких гусей», «Три вариации».

Достойный меч — достойному герою. Раньше она думала, что для искусства нужен хороший инструмент. Но чем дольше играла, тем яснее понимала: хороших лютен много, а настоящих мастеров — единицы.

Потом она вышла замуж, переехала в Лондон. Миссис Шеппертон заявила, что жене поддерживающей мужа не пристало предаваться праздным занятиям. Лютня была заперта в кладовой и пылилась там.

Говорят, после смерти Элинор семья Шеппертон сожгла все её вещи. Та лютня, хранившая столько воспоминаний, наверное, тоже обратилась в пепел.

Элизабет опустила глаза. Странно, но сейчас её сердце было совершенно спокойно.

— Чего она ждёт? Почему не начинает? — нетерпеливо зашептались в толпе.

— Может, она вообще не умеет играть и теперь в растерянности?

— Наверняка. Где в монастыре учиться лютне?

— Если не умеешь, зачем лезть? Только позориться.

— А она уже позорится, стоит столбом.

Насмешки, жалость, презрение — всё это доносилось до неё. Роберт с тревогой смотрел на помост. Что с ней? Куда делась её хитрость? Почему она медлит?

Сесилия и Анна ликовали в душе. Если Элизабет опозорится сейчас, её победа в первых трёх предметах не будет ничего значить.

— Что с ней? — притворно обеспокоилась леди Маргарет.

— Может, сестрица и вправду не знает лютни? — подхватила Сесилия. — Но ведь она такая умная, заняла первое место... наверное, и тут не подведёт.

Её слова лишь усилили подозрения: а было ли то первое место честным?

Виолетта сияла. Её мрачность последних дней рассеялась. Она молилась, чтобы Элизабет так и не сыграла и опозорилась навеки.

Даже Кларисса Морган нахмурилась и сделала знак служанке подойти к Элизабет. Если та не начнёт, её придётся удалить с помоста.

Распорядительница уже собралась вмешаться, как вдруг Элизабет заговорила.

— На заре туманной, средь зелёных долин,Где цветы умываются росой,Повстречала я милого сердцу моему,С соловьиною песней лесной.

Это была народная мелодия. Элизабет пела не на лондонском наречии, а на каком-то ином, живом и певучем диалекте.

— Что это? — спросила Сесилия у матери.

Леди Маргарет покачала головой. Она никогда не слышала такого.

— Похоже на деревенскую песню, — заметила леди Агнесса. — Может, она выучила её в монастыре?

Элизабет не обращала ни на что внимания. Она всё ещё не касалась струн, просто сидела с лютней и пела эту незнакомую всем мелодию.

Он глядел на меня, я робела в ответ,И шиповник алел за спиной.Ах, зачем ты пришёл, мой желанный сосед,Если осень нас встретит с тобой?

Голос её был чист и нежен, как неоткрытый горный ручей. Он струился спокойно, но с живой силой, подобно тающему весеннему снегу, несущему свет и росу, утренние облака и вечерний ветер.

— Белые лилии в пруду,Плакучие ивы у вод.Помню, как в мае, в цветущем саду,Нам ласточки пели в полёте.

Слушатели словно видели девушку, собирающую цветы в горах, впервые встретившую своего возлюбленного, чистую и невинную любовь, расцветающую пышным садом.

Лето укрыло нас мятой и мёдом,Клевером, шмелями, теплом.Мы бродили с тобой хороводом,Пока не настал этот день.

Девушка погружалась в улыбку любимого, вверяя луне свою нежность. Она была счастлива, но любовь научила её и печали.

— Вереск зацвёл на пустошах старых,Терновник гнулся под ветром.Осень роняет листья на скалы,Птицы прощаются с летом.

Где ты теперь, мой желанный и близкий?В какие ушёл края?Только луна над землёй плыветПлачет, что я — не твоя.

Любовь была прекрасна. Она заставляла забыть, как быстротечны весна и лето — осень уже настала, а зима не за горами.

— Снег укрывает поля и дороги,Плющ обнимает стену.Зимние ночи так долги, так холодны,Сердце не знает замены.

Чёрные пряди стали седыми,Годы, как птицы, вдаль унеслись.Только во сне мы снова молодымиВстречаем с тобой свой май.

Голос её оборвался.

Сменились четыре времени года. Поющая девушка ждала напрасно, и лучшие годы прошли. Кто скажет, были ли они прожиты зря?

Голос Элизабет был прекрасен, а пение — тем более. Незаметно для себя все на испытательном поле погрузились в эту сладкую, но печальную грёзу.

— Как называется эта мелодия? — прошептал кто-то. — Никогда не слышал.

— Не знаю, — отвечали другие. — Не лондонское наречие.

В ложе леди Изабеллы Уильям Шеппертон вдруг поднял голову, впившись взглядом в девушку на помосте. Эту песню он слышал раньше... Это была народная песня из Норфолка, «Песня четырёх времён года». Тамошние девушки часто её пели.

Элизабет чуть улыбнулась. Да, она спела её.

Внизу Кларисса Морган нахмурилась в раздумье. Беатрис выглядела удивлённой. Другие хранил каменное лицо. А мастер так обрадовался, что замахал руками:

— Эта девушка забавна! Вместо лютни — песню запела. И песня неплохая!

— Так не пойдёт, — мягко возразила Беатрис. — Если она не играет на лютне, это нечестно по отношению к другим.

Мастер хотел возразить, но вдруг заметил нечто и усмехнулся:

— Какая нечестность? Смотрите, даже герцог проснулся от её песни.

Эдмунд де ла Поль, который, казалось, дремал, открыл глаза и теперь, приложив веер к губам, с улыбкой смотрел на девушку на помосте. Впервые за всё время он проявил интерес.

— Неужели старшая сестра собирается только петь, а не играть? — ехидно заметила Анна.

Песня была нова, но музыку всегда оценивали по игре, а не по пению.

Казалось, у Элизабет иссякли все трюки, и она решила подменить одно другим. Но тут она протянула руки и коснулась струн.

Первая нота прозвучала.

— Ах! — выдохнула толпа. — Она играет!

— Что же она играет?..

Но не успели договорить, как полились новые, ещё более плавные и пронзительные ноты, превосходящие игру Сесилии. Они словно ножом резали по сердцу.

— «Восемнадцать песен флейты»! — выкрикнул кто-то, и голос его сорвался от волнения.

Все ахнули. «Восемнадцать песен» — произведение столь сложное, что даже наставницы школы Хай Кросс не решались его исполнить. Малейшая ошибка — и позор. И Элизабет осмелилась?

Сколько лет прошло с тех пор, как эту пьесу играли на экзамене?!

Поле замерло в тишине. Тишину нарушил лишь смех мастера. Он размахивал руками, совсем как искушенный музыкант, а простой восторженный зритель.

— Это она! «Восемнадцать песен»! Смелая девчонка! Очень смелая!

— Наставник, потише, — попросила Беатрис.

Мастер смущённо улыбнулся и умолк.

На поле осталась только музыка.

«Восемнадцать песен» повествуют о тоске женщины по дому и разлуке с ребёнком, о её огромной скорби. Главное здесь — «пустынность». Ученицы школы Хай Кросс были юными девами из знатных семей, не знавшими настоящей печали. Как им было передать это чувство?

Виолетта усмехнулась:

— Самонадеянна. Только опозорится.

Она была уверена, что Элизабет не сыграет эту пьесу как следует. Если бы она сыграла её хорошо, это значило бы, что она превзошла всех лучших учениц за всю историю школы. Разве такое возможно?

Но усмешка её угасла, а лицо вытянулось.

Техника Элизабет была безупречна, словно она училась игре десятилетиями. Движения её были изящны и естественны, без малейшей натужности.

Девушка просто сидела на помосте. Ветер был тих, солнце бледно. Зелёный цвет платья сиял. На миг испытательное поле превратилось в долину, где она играла только для себя.

Она и впрямь играла для себя.

Взгляд Элизабет был устремлён в никуда, но, казалось, видел всё.

Композитор этой песни покинул дом и потерял дитя. Она же потеряла не только дом и дитя — она потеряла всю семью, убитую врагами.

Тот, кто был её мужем, оказался неблагодарным волком. Её родные погибли в этой чудовищной несправедливости, не оставив после себя ничего. А враги всё поднимались по служебной лестнице. С тех пор как она возродилась в новом теле, она впервые увидела своих врагов, но не могла отомстить — только сдерживала себя.

Сдерживать, не давать выхода — это и была пустынность. Кровный долг — пустынность. Невинно убитые — пустынность. Погибшая семья — пустынность. Тирания и угнетение — пустынность. Слепота небес — пустынность. Пустынно, пустынно, пустынно!

Струны зазвенели, как острый меч, пронзающий небеса. Огромная, невыносимая скорбь хлынула наружу, разрывая сердца слушателей.

Пустынно! Горько! Душераздирающе!

Спустя столько лет кто-то наконец сыграл «Восемнадцать песен» на экзамене. Все думали, что если эта девушка просто запомнит все ноты, это уже будет неплохо. Но Элизабет не только запомнила — она владела ими в совершенстве. По всему было видно, что эта пьеса ей хорошо знакома.

И этого было бы достаточно, но как семнадцатилетняя девушка могла передать эту «пустынность»?!

Обычно бесстрастное лицо Клариссы Морган исказилось. Пальцы её слегка дрожали. Игра Элизабет в этой пьесе намного превосходила её собственную! Элизабет могла бы сама учить Клариссу!

Первый музыкант Лондона теперь выглядел посмешищем.

Беатрис была поражена. Будучи замужней женщиной и матерью, она не завидовала славе юной талантливой девы. Но она не могла понять, как юная девушка могла столь глубоко постичь «пустынность» и «негодование» «Восемнадцати песен»? Да, Элизабет рано потеряла мать и была сослана в монастырь, но эти шесть лет лишений не были тем же самым, что «пустынность» в этой музыке.

Это было просто невероятно.

Мастер был счастливее всех. Его глаза блестели, он смотрел на Элизабет как скряга, внезапно нашедший золото, с вожделением, не в силах оторвать взгляд.

— Прирождённый музыкант! — бормотал он.

Придворный музыкант, тоже был тронут. Он не был так экспрессивен, как мастер, но его прежнее высокомерие исчезло, уступив место уважению.

И наконец, Эдмунд де ла Поль.

Все на поле были захвачены и околдованы музыкой Элизабет. Эти ноты, казалось, проникали в самое сердце, заставляя каждого чувствовать опустошение, терять себя.

Музыка обладает такой магией. Легенды гласят о музыкантах-демонах, способных своей игрой создавать иллюзии. Возможно, таких не существовало, но были великие мастера, умевшие передавать сердце и душу через звуки.

Когда все были во власти этой музыки, лишь один человек оставался равнодушным.

Он не завидовал, как Сесилия и Виолетта, не боялся, как Кларисса, и не погружался в печаль, как остальные. Он просто смотрел на Элизабет, и улыбка на его губах не менялась ни на йоту.

Эдмунд смотрел на Элизабет.

Его длинные ресницы делали взгляд томным и загадочным, словно он тоже опьянел. Но приглядевшись, можно было заметить, что глаза его оставались ясными. Он отделял себя от музыки, отделял себя от толпы.

Он смотрел на игру Элизабет так же, как смотрел театральные представления в своём особняке. Наблюдать за людьми, погружёнными в её музыку, было для него спектаклем внутри спектакля.

На сцене и под сценой — разные грани человеческой жизни. А он, подобно бессердечной красавице, стоял в стороне и холодно наблюдал, довольствуясь ролью зрителя.

Он был предельно отстранён.

Кто-то отстранялся, кто-то погружался. А что же сама исполнительница?

Она была окутана огромной скорбью. Музыка её гнева и внутренней пустоты, казалось, породила две тени, стремящиеся расти вместе. Казалось, она раздвоилась: одна — обезумевшая Элинор, со слезами рассказывающая о своём горе через ноты, и другая — Элизабет, холодно наблюдающая за реакцией всех внизу.

У печали есть конец. У музыки есть финал.

Элизабет извлекла последнюю ноту и внезапно остановилась. После громоподобного звука воцарилась пустая, звенящая тишина.

Никто не говорил. Казалось, всё в мире замолкло, потрясённое этой печальной мелодией.

Шарлота почувствовала, что лицо её мокро. Подняв руку, она поняла, что плачет. Оглянувшись, она увидела, что многие тоже плачут, потерянные и разбитые.

«Восемнадцать песен» — наконец-то кто-то сыграл их на экзамене. И та народная мелодия перед ними придала этому скорбному произведению ещё более печальный оттенок.

Люди не могли отвести взгляд от Элизабет на помосте. Если бы они не видели своими глазами, никто бы не поверил, что эту пьесу сыграла юная девушка.

Девушка поднялась. Ветер развевал её волосы. Она слегка опустила голову, скрывая выражение лица, но все чувствовали, как она тиха и спокойна.

Элизабет долго вздыхала про себя. Когда она подняла глаза, то замерла.

Она встретила пару тёмно-карих, чуть раскосых глаз, обрамлённых густыми ресницами, смотревших на неё с игривой усмешкой.