18. Смело, товарищи, в ногу!

— Мы тут как раз кофе пили, — говорит Куренков. — Хочешь?

— Не откажусь, — соглашаюсь я.

Он кивает и молча наливает из гранёной гейзерной кофеварки чёрный ароматный напиток в маленькую чашку. Я присаживаюсь за стол. Роман ставит чашку передо мной и садится напротив.

— Шоколад, печенье, угощайся, — обводит он стол рукой.

Я киваю и делаю глоток. Хороший кофе. Но у Платоныча лучше.

— Ну, спрашивай, чего хотел? — буравит меня взглядом Куренков.

— Да чего спрашивать-то? Сами рассказывайте, выкрутились или нет, касается ли это наших дел, какова обстановка.

— Обстановка напряжённая, но пока нам ничего не угрожает.

— А угрожало?

— Угрожало, да. Алкоголь — это исключительная монополия государства, а ты на «святое» покусился. И я вместе с тобой.

— Так мы ещё ни одного литра не произвели.

Он хмыкает.

— И не произведём, наверное. Ты про Самойлова спрашивал. Так вот, он гэбэшник, как выяснилось.

— Так вас из-за него дёрнули сегодня?

— Ага. Приехала шишка из Москвы и за мной оперов послали. Привели в камеру, как Штирлица.

— Пытали?

Он бросает колючий взгляд и, пропустив вопрос, идёт дальше.

— Короче, подробности тебе незачем знать, но суть такая. Самойлова наши внедрили в МВД, чтобы раскрутить алкогольное дело. Вернее, не дело, а чтобы скинуть тех, кто окопался на ЛВЗ и, я так думаю, влезть самим. Там сейчас не пойми что творится — менты, блатные и обкомовские. В общем, клубок. И желающих влезть только больше и больше. Наши хотят под себя подмять.

— А кто из блатных там?

— Гриша Звездочёт. Дядя он солидный, но на ЛВЗ представлен слабо. Он, кстати, на твоего Цвета бочку катит.

— А почему у Самойлова удостоверение из Улан-Удэ?

— Да там вообще цирк. МВД, вернее, уже конкретно ОБХСС направили его в Улан-Удэ, расследовать подобную схему, но уже с участием наших, конторских.

— Капец, — качаю я головой. — Очень похоже на уробороса, змея, пожирающего свой хвост, вам так не кажется?

— Креститься надо, когда кажется, — отвечает Куренков и подливает себе ещё кофе. — Будешь?

— Нет, мне хватит уже, спасибо. Я не пойму только, если он такой хитрозакрученный, Самойлов этот, он вам всё просто взял и рассказал?

— Ага, сейчас прям, чтобы это размотать, мне пришлось потрудиться.

— А как он на нас-то вышел? — задумчиво спрашиваю я. — О наших делах вообще ещё никто не в курсе. Контора уже выпасла что ли?

— Нет, контора ни причём. Он приехал сюда типа в командировку, а тут его Звездочёт подрядил проведать ваши дела.

— Так, стоп-стоп-стоп. Я тут как-то нить потерял. А как Звездочёт может обэхээсника подрядить?

— Егор, я думал ты в курсе. Звездочёт зама Печёнкина держит за шарики. Или компромат какой имеет, или ещё что, но держит. Благодаря этому он и на ЛВЗ пролез, Звездочёт то есть.

— Мля… А Звездочёт откуда про нас знает? Я ведь и Цвету ещё ничего толком не рассказывал.

— Значит, кто-то льёт воду на чужие мельницы.

— И что, вынюхал он у нас что-то или нет?

— Да кто его поймёт, вроде нет. Звездочёт, по моим данным, хочет Цвета из законников турнуть, развенчать, так сказать, а все дела его и доходы себе прибрать.

— Больно желающих много, — говорю я, качая головой.

— А кто ещё? — удивляется Роман.

— Парашютист, разговаривал со мной на тему, что он будет мне добрым хозяином.

— А ты чего?

— Ничего…

— Этот-то куда губу раскатал? Ему, как скажет Звездочёт, так он и сделает.

— Так может сказал уже, — пожимаю я плечами. — Только я вот не пойму, наше производство, оно ведь с Цветом никак не связано. Он там пока вообще не при делах. Да и со мной тоже. То есть выходит, под Большака кто-то роет?

— Ну, давай поищем, кто бы это мог быть…

— А где сейчас этот Самойлов?

— Уехал к месту службы, наверное. Точно неизвестно.

Мы замолкаем и сидим так несколько минут, как шахматисты за шахматной доской.

— Ну, — наконец оживает Куренков, — о чём думаешь?

— Думаю, кто знает наши планы по виски. И как нам всех звездочётов и парашютистов одним махом прихлопнуть. А ещё думаю, как контору переиграть и ЛВЗ себе захапать…

— Брагин, — вдруг расплывается он в улыбке. — А ты как танк, да? Из тех, кто прёт к цели, невзирая на непреодолимые преграды и неминуемые потери?

— А я, может быть, для этого здесь и очутился, — я тоже улыбаюсь, правда улыбка у меня выходит не слишком радостной.

— Очутился он, — хмыкает Роман.

— Так вам что, просто сказали не трогать Самойлова или настучали по голове? Или вы всё-таки Штирлиц? Я надеюсь на последнее.

— Да, сказали не трогать и да, я Штирлиц.

— Выкрутились, да ещё и с пользой для себя?

— Ну, типа того, — не без самодовольства кивает он.

— А случайно… случайно не вас поставили курировать наш ЛВЗ?

Он пристально смотрит мне в глаза и некоторое время молчит, не отвечает.

— Ну ладно, хорош интриговать, да или не да?

— Не совсем, — качает он головой. — Но, если смогу вышибить тех, кто там сейчас окопался, стану контролировать предприятие. Грубо говоря.

— Ну, так надо вышибать значит!

— Значит, надо. Но не просто вышибить, ты ж понимаешь, а со сроками.

— Ясно. Самойлов, выходит, уже ни в счёт?

— Да, по нему корректировка, — соглашается он.

— Однако надо понять, кто его навёл на нас. Иначе, как дальше двигаться? Оборудование закуплено, нужно работать, а мы не понимаем, насколько это безопасно.

— Надо, — кивает он. — Надо.

— А с нашими фабричными ещё не говорили сегодня? — спрашиваю я.

— Нет, а надо было?

— Да как сказать, у них там одно место конкретно подгорело.

Я улыбаюсь, вспоминая, какой шухер устроил директор фабрики. Рассказываю Куренкову, что там у нас произошло. Он выслушивает очень серьёзно.

— Точно твой Баранов не начудит? — озабоченно спрашивает он. — Зря ты, конечно, поторопился. Надо было со мной посоветоваться. В другой раз так не делай.

— Другого раза и не будет, — усмехаюсь я. — Сейчас всё проверят и выяснится, что у нас всё в идеальном порядке. Злопыхатели и подозрительные граждане окажутся посрамлёнными и на годы вперёд никто к нам и не сунется. Отлично всё сложилось, а если бы не сложилось само, такую операцию надо было бы выдумать.

Куренков не отвечает, но вижу, что со мной согласен.

— Ладно, Роман Александрович. Пошёл я, у меня ещё дела имеются. В общем, рад, что вы в порядке и я вместе с вами. Со Звездочётом я вам помогу. Думаю, что помогу.

— Как это?

— Не могу пока сказать.

— Смотри, не перемудри.

— Смело, товарищи, в ногу, — тихо напеваю я. — Духом окрепнем в борьбе. В царство свободы дорогу грудью проложим себе.

— Ну, — говорит Новицкая и смотрит хмуро, сердито. — Что так поздно?

— Ира, Ирочка, Иришка, — улыбаюсь я, — ты зачем такая серьёзная?

— Брагин, я тебя почему ждать должна? — продолжает она злиться.

Я делаю к ней быстрый шаг и обхватываю руками.

— Что за пролетарщина! — зло бросает она и пытается вырываться из моих объятий. — Работяга фабричный. Отпусти, говорю!

— И не подумаю, — шепчу я, зарываясь в её волосы и пробираясь к шее. — И не подумаю.

Я прикасаюсь губами к нежной коже и чувствую электрический импульс, пробегающий по её телу. Будто воздушным шариком по волосам… Искринки щёлкают, проносятся по коже заставляя топорщиться каждый волосок.

— Отпусти, — шепчет она уже не так сурово и подставляет губы поцелую.

И я её целую. Сначала нежно, а потом требовательно и властно. Подхватываю на руки и несу в спальню.

— Поставь, — шепчет она. — Слышишь?!

Слышу, конечно, как не слышать… Аккуратно кладу её на кровать и присаживаюсь рядом. Провожу кончиками пальцев по лицу, соскальзываю к вырезу, касаюсь ключицы. Кожа нежная, бархатистая, молодая и упругая. Как шёлк. И сладкая, как мёд. Ладонь скользит поверх блузки по упругим округлостям, по соблазнительным линиям, по пленительным изгибам.

— Брагин, — шепчет она.

— Ты пахнешь шорохом утреннего леса, — тоже шепчу я.

— Ты меня бесишь… — говорит она и, поднеся к губам, целует мою ладонь.

А потом мы валяемся на широкой кровати, пока ночь не опускается на город. И тогда, как в игре, честные граждане ложатся спать, а на улицы города выходит мафия. Не я, если что. Мафия поджидает меня у подъезда моего дома. Бедолаги, устали ждать, наверное. Знал бы, поторопился со своими амурными делами. Хотя нет, не стал бы торопиться.

Этих я уже знаю, они от Цвета.

— Бро, в натуре, где тебя носит! Поехали давай.

— Вы чё, серьёзно? Спать пора. До завтра не терпит что ли?

— Цвет сказал, хоть во сколько!

— Вы учтите, вам меня ещё обратно везти.

— Садись давай, пассажир.

Я сажусь, и мы отправляемся. В другой раз я наверное и не поехал бы на ночь глядя, да только в том и дело, что время у нас сейчас особое и тревожное. Хотя, по большому счёту, когда оно другим было.

Я сажусь на заднее сиденье, а парни едут впереди.

— Пацаны, — обращаюсь я к ним, — а вот скажите, какой у вас предел мечтаний?

— Чего? — сердито спрашивают они.

— Ну блин, сколько и чего вам нужно, чтобы можно было сказать, что жизнь удалась? Вот прям по максимуму.

Сейчас скажут, как Шура Балаганов по шесть тысяч четыреста рублей, вот смеху будет. Но они не говорят.

— Да ну тебя, Бро, — отмахиваются они. — Чё за под**бка, в натуре?

— Ну вы, чё! Скажите, я обещаю, это будет чисто, между нами, чего вы хотите добиться лет через пятнадцать?

— Я хочу, — мечтательно говорит водила, — чтобы меня по ночам не отправляли разных чудаков вроде тебя возить.

Они оба ржут.

— Ну что же, достойная мечта, — киваю я.

И как вот с такими людьми светлое будущее строить?

Цвет провожает меня в дом и наливает чаю. Гобеленовый ковёр на стене, старая мебель и, в общем-то довольно аскетичная обстановка никак не выдают высокое положение этого человека.

— О, какой чай шикарный! — хвалю я. — Сам собираешь?

Он только головой покачивает, скептически поджимая губы и давая понять, что я явную глупость спрашиваю. А чаёк правда хорош. Я улавливаю в нём ароматную до одури душицу и карамельный дым ферментированного вишнёвого листа, травянистую кислинку кипрея и энергичный дурман чёрной смородины.

Подхватываю из вазочки кубик медовых сот. Он сочится старым потемневшим золотом и благоухает на всю комнату. Отправляю его в рот и разминаю воск. Мёд тоже отличный.

— Алтайский, — кивает Цвет, предвосхищая мой вопрос.

— Суперский, — хвалю я, разламывая баранку.

Жрица любви нынче кормила меня лишь любовью, так что внезапно вспыхнувшее чувство голода вполне объяснимо.

— Ну, ты набил брюхо? — спрашивает Цвет, когда я допиваю вторую кружку.

— Заморил червячка, — улыбаюсь я.

Признаюсь, после встречи с Ириной я испытываю прилив оптимизма, поэтому разговор, к которому планирует приступить Цвет, не вызывает у меня сумрачных чувств.

— Ну чего ты мрачный как туча? — подмигиваю я. — Чёрную метку получил?

Он достаёт из пачки, лежащей на столе, «беломорину» и, покатав между ладонями и сделав фирменную папиросную гармошку, вставляет в зубы. Первый раз вижу, чтобы он курил.

— Я так-то бросил, — говорит он, поймав мой взгляд. — Балуюсь иногда. Как Шерлок Холмс, чтобы мозги лучше работали.

— Это да, — соглашаюсь я, — никотин мощный ноотроп. Вштыривает не по-детски и мозгу даёт пендаля.

Цвет чиркает спичкой и глубоко затягивается. Силён брат, даже не кашляет, а «Беломор», надо сказать, та ещё отрава. Проще гаванскую сигару в затяг курить.

— Когда? — спрашиваю я. — Завтра?

— Послезавтра.

— В «Волне»?

— Угу…

— Звездочёт будет?

— Звездочётом его только мусора зовут, — хмыкает Цвет. — А так он Гриша Шахтинский. Он, как раз и собирает сходку. Типа самый авторитетный вор у нас.

— А он на ЛВЗ крепко сидит?

— Да нет, пытается закрепиться, но всё никак не выходит. Если завтра всё получится, сами туда залезем.

— Не, не сейчас, там конторские кружат. Сейчас не время.

— Ладно, неубитых медведей пока не трогаем.

— Паш, — говорю я, — выхода у тебя два, так? Или в бега, или наверх, правильно? Третий выход, летальный, я даже не упоминаю.

— Да хорош ты, с агитацией своей. Решили уже, так чё из пустого переливать? Короче, давай всё пройдём ещё разик. И смотри, не прощёлкай ничего.

— Да ладно, чё ты, разыграем, как по нотам. Во сколько, кстати?

— В три, в пятнадцать то есть.

— Во как, — удивляюсь я. — Нечисть же по ночам выползает обычно.

На это он ничего не отвечает. Мы обсуждаем план, и я отправляюсь домой. Но, прежде чем отправиться спать, я захожу к дяде Гене. Шанс застать его трезвым в это время минимальный, но мне везёт.

— Ты чего, Егорий, по ночам шарахаешься? — недовольно бурчит он. — Я уж спать лёг.

Выглядит он действительно сонным.

— Дядь Ген, завтра работаем.

— Как это? — сон вмиг слетает, и он заметно напрягается. — Ты чего творишь? Это, по-твоему, заранее? Я же тебе велел загодя сообщить! Не знаю ничего! Как я тебе успею?!

— Дядя Гена, ты не ори зря, лучше подумай. По-другому не получается. Нужно завтра, но вечерком, аккуратно, точечно, чётко. Завтра, кстати, дискотека должна быть, если я правильно помню. Наверняка опять туда попрутся, вот там их и накрыть бы. Я и Баранчика туда же запущу, чтобы шухеру побольше было.

— Не знаю, — чешет в затылке Рыбкин. — Придётся подмазывать.

— Подмазывать, чтобы заставить выполнять свои обязанности? Серьёзно?

— Ускорение, как-никак. Требуется стимул.

— Блин, а кому, тебе или парням?

— Всем нужен, — разводит он руками. — Давай по соточке. Мне и ещё там двоим. Всего четыреста.

— Тебе двести что ли? — хмурюсь я.

— Умный ты пацан, — ржёт он. — Вот чем тебе дочь моя не угодила? Хорошая ж девка, ладная, трудолюбивая, вон любит тебя дурака… Ну, не дурака, конечно… Стал бы зятем моим, мы б с тобой такие дела крутили.

— Дядь Ген, о ней же беспокоюсь. Сам посуди.

— Ай, да ну тебя, — машет он рукой. — Давай премию, в общем. Или жди неделю, пока машина правосудия пары наберёт и на крейсерскую скорость выйдет.

Я выдаю восемь бумажек по пятьдесят.

— Вот! — с торжеством в голосе восклицает Рыбкин. — Я всегда говорил, что наша страна лучшая в мире. Ну, где ещё обычный комсорг с заштатной швейной фабрики спокойно носит при себе четыреста рублей. Или сколько там у тебя?

— Ни в одной стране мира, кроме нашей, рублей не водится, — усмехаюсь я. — Дядь Ген, я на тебя, как на самого себя надеюсь, ясно? Не уйди в загул раньше времени.

— Дурак ты, — беззлобно говорит он. — Какой загул! Это я дочке на приданное коплю.

Утром на фабрике всё идёт нормально. Руководство успокоилось, «Комсомольский Прожектор» гордится своей работой, Баранов не появляется, изучая материалы. Думаю, на спокойствие директора больше повлиял разговор с Куренковым, чем со мной, но это и не важно. Важен, в конце концов, результат.

В обеденный перерыв я убегаю встретиться с Юркой Ширяевым. И с тренером. Сначала с Юркой, потом со Скачковым. Юрка, ясное дело, не просто готов к приключениям, он их хочет всем сердцем. Ему не терпится испытать свои умения на практике, в полевых условиях, чтобы по-настоящему, без придуривания.

А вот со Скачковым разговор складывается непростой.

— То есть ты теперь вершитель судеб, надо полагать? — крепко хмурится он. — А ты знаешь, что значит человеку шею свернуть? Нет, не в теории, а на практике. Или, допустим, позвоночник щёлкнуть, чтобы он, если выживет, инвалидом остался на всю жизнь… А вот я-то знаю.

Я вообще-то тоже знаю, только распространяться на эту тему не могу по понятным причинам. Да и не желаю. Не могу и не хочу.

— Ты говоришь, они бандиты, да? Ну а мы-то в таком случае кто? Палачи? Рука возмездия? И кто нас на эту роль назначил? Мы сами?

— Конечно, мы сами, а ещё несовершенство мира, — развожу я руками, — и безнаказанность тех, о ком все знают, что они бандосы, да только сделать ничего не могут или не хотят.

— Языком чесать ты горазд…

— Не только, — пожимаю я плечам. — Не только языком чесать, но и действовать. Хочу своими собственными руками пользу родной стране принести. А вы?

— Все хотят, да вот только не все блатных истребляют.

— А вот, по-моему, сделать мир чище — хороша идея.

— Ладно, кривится он. Я ещё подумаю.

Некогда думать-то, но он упрямый, так что пусть. В крайнем случае, без него повеселимся.

Вечер у меня выдаётся свободным. В коем-то веке я торчу дома. Вдруг накатывает желание, и я беру в руки гитару. Я жду звонка от Рыбкина и не могу дождаться. Время тянется очень медленно. Я то и дело поглядываю на круглые настенные часы, но стрелки меня не радуют, ни большая, ни маленькая.

Я тренькаю, бью по струнам, пытаясь вспомнить студенческие годы. Родители умиляются, что я наконец вспомнил об их подарке, а я не знаю, как им сказать, что мне предложили очень хорошую комнату в общаге, и я принял это предложение.

В общем, я тоже как Шерлок Холмс. Цвет пыхает табачным дымом, а я играю почти фуги Баха и почти на скрипке.

Наконец, раздаётся звонок. Я отбрасываю гитару и подлетаю к телефону:

— Алло!

— Это я, — сообщает голос Рыбкина.

— Здорово, дядя Гена. Ну что там слышно?

— Да что… Взяли четверых, но так, мелкую сошку. А вот Фриц твой на дискотеку не пришёл.

— А дома? Дома его ждут?

— Ждут пока, но как долго ещё будут ждать, я не знаю…

А вот это не очень хорошо, совсем даже нехорошо…

— Ладно, — говорю я. — подождём ещё. Как будет информация, сразу дай знать.

— Дам, — соглашается он, но как-то без энтузиазма.

Блин… По большому счёту, отсутствие Фрица ничего не меняет, но мне хотелось сделать всё красиво и окончательно закрыть с ним вопрос. Ладно, подождём, может он ещё проявится…

— Радж, пойдём погуляем.

Пёс уже не может дождаться, когда я закончу с музыкой и вспомню о нём. Услышав любимое слово, он начинает суетиться и бегать по кругу, громко фыркать и цокать когтями. Мы выходим во двор. Темнеет у нас поздно, но сегодня небо затянуто тучами, поэтому кажется, что уже глубокая ночь.

Воздух тёплый, напоенный сладкими запахами цветущих яблонь, сирени, клейких тополиных почек и черёмухи. Радж самозабвенно носится, обнюхивает столбы, углы, пни и деревья. Я неспешно шагаю, раздумывая о завтрашнем дне.

Мы идём по нашему обычному маршруту. Проходим через двор, заходим за соседний дом, и двигаемся мимо детского сада. Место здесь глухое, прохожих практически не бывает, так что если бы я планировал засаду, то выбрал бы именно это место.

Вот и эти ребята, судя по всему, именно поэтому толкутся здесь — поджидают свою добычу, то есть меня. Вернее, они не толкутся, а появляются будто ниоткуда. Трое спереди и двое сзади.

— Здорово, Бро, — говорит один из них.

— Фриц, ты что ли? — спрашиваю я. — Вот ты где, а мы-то тебя ищем, лбы порасшибали.

Он достаёт что-то из-под куртки, длинное и чёрное, разумеется. Я слышу щелчок.

— Это обрез, — театрально произносит Фриц. — Так что не дёргайся.