22. Мы университетов не кончали

Яма, как яма… В темноте особо и не разобрать. Я спускаюсь по стремянке, убеждаемый выразительными взглядами автоматных стволов. Как только касаюсь ногами земляного пола, стремянка уезжает наверх, и мне остаётся лишь романтический вид на тёмный круг высоко над головой. Он обильно усыпан бриллиантами звёзд.

«Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах». Это из Чеховского «Дяди Вани» … Как-то вспомнилось…

Во всём нужно искать положительную сторону, учила меня моя собственная мама сто лет назад. Интересно, решусь я когда-нибудь встретиться с ней или нет?.. Для начала неплохо было бы выбраться отсюда, а потом уже планы строить…

Так вот, положительная сторона моего ночлега заключается в том, что в яме нежарко и жить, в принципе, можно. Тьфу-тьфу-тьфу, надеюсь не жить, а провести одну ночь, не больше…

Глаза привыкают к темноте, но увидеть хоть что-нибудь мне не удаётся. Слишком темно. Я вытягиваю перед собой руки и медленно бреду вперёд. Останавливаюсь, уткнувшись в сухую шершавую стену. Поворачиваюсь и снова иду, на этот раз, считая шаги. Один, два, три… семь…

Понятно. Теперь обхожу своё узилище по периметру. Касаюсь стены и медленно передвигаюсь. Сбиваю брякающее ведро. Кажется, оно пустое. Запаха нечистот нет. Пахнет только землёй. Приходит мысль о «Погребённых заживо» Эдгара По. Настоящая литературная каша в голове. Ещё «Кавказский пленник» и Балабановская «Война». В общем, есть о чём поразмыслить…

Обойдя несколько раз своё пристанище и убедившись, что оно более-менее круглое, вернее, цилиндрическое, я присаживаюсь у стены. Итак, что мы имеем?

Какие-то люди крепко подставили Алишера и взяли меня в плен. Вернее, сначала они хотели меня устранить по-тихому, но услышав имена местных авторитетов призадумались и привезли к другим людям, а те бросили меня в яму. Стены в ней отвесные и выбраться без лестницы не представляется возможным.

Значит нужно сохранить побольше сил. Воды могли бы дать, а то пить хочется. Ладно, надо постараться заснуть. Я закрываю глаза и, честно говоря, мало что изменяется. Ничего… сейчас вздремну и сразу станет лучше…

Ночь тянется бесконечно, и выспаться, разумеется, не удаётся. Я постоянно просыпаюсь, тело начинает ныть от неудобной позы. Приходится разминаться — приседать, растягиваться, отжиматься.

С приходом утра чернота ямы становится чуть светлее и прозрачнее. Звёзды тают и, вопреки утверждениям Аристотеля и Плиния, с наступлением дня становятся невидимыми. Может быть, дело в том, что я забрался недостаточно глубоко. Но днём звёзды на небе не видны.

Над краем моего колодца появляется голова, тёмный мужской силуэт.

— Э! — обращается он ко мне. — Вода.

Вслед за этим в яму спускается верёвка с привязанной к ней флягой. Ну, хоть что-то.

— Шеф, во сколько завтрак обычно? — спрашиваю я. — Если что, можешь уже подавать, я готов.

Ответом меня не удостаивают. Я, впрочем, и не жду. Отвинчиваю крышечку и проверив запах и вкус, начинаю пить. Медленно, маленькими глоточками. Кажется, жизнь налаживается.

Утолив жажду, впадаю в дремоту. Время тянется медленно. Похоже, никто мной не интересуется. Так что это заточение может и затянуться. Выбраться из ямы без верёвки или лестницы не представляется возможным. Только, если научиться летать. Здесь метров шесть.

При свете дня я заново осматриваю свою темницу. Утоптанная глина на полу, довольно гладкие глинистые, с белыми меловыми пластами, стены и, собственно, всё. Больше ничего нет. Можно погулять. Шесть шагов туда, шесть обратно. Можно посидеть. Можно полежать. Крыс вроде нет, но жуки ползают.

Пытаюсь спать, но получается плохо. Всё равно, стараюсь уснуть. Жрать не дают, вода, думаю выдана на весь день, поэтому нужно экономить ресурсы организма…

День проходит в голодной полудрёме. Чего мурыжат, собаки… По штанине ползёт паук.

— Ну, привет. Ты меня с мухой, надеюсь, не спутал?

Голос звучит глухо… Блин, в принципе я уже вполне готов выйти на поверхность. Каково оно сидеть на дне ямы примерно понятно, так что можно эксперимент заканчивать… Поднимаюсь на ноги и задираю голову.

Телескоп, на дне которого я стою, даёт плохой обзор — мне виден только маленький ярко-синий кружок знойного узбекского неба.

— Эй! — кричу я, но ответом мне остаётся безмолвие и тишина…

Я некоторое время вслушиваюсь в эту тишину, а потом снова кричу, на этот раз, вкладывая в крик гораздо больше энтузиазма и сил. Впрочем, на результат мои усилия не влияют. Попробовав ещё несколько раз, я замолкаю и привалившись к стенке затихаю.

Время тоже затихает и ползёт медленно-медленно под моим присмотром. Я бросаю взгляды на циферблат своих часов каждую минуту. Тик-так, тик-так, тик-так.

В начале шестого над краем ямы показываются две головы. Понаблюдав за мной с полминуты, они исчезают, не обращая внимания на мои попытки завязать контакт. Собаки. Чувствую себя зверушкой в зоопарке. Думаете, начну прыгать за печеньками и яблочками? Да вот хрен вам. Сажусь к стене и стараюсь думать о чём-нибудь приятном. О Лиде и об Ирке. Но, почему-то вместо них перед глазами появляется Наташка Рыбкина.

— Ну как ты там, Егорушка? — спрашивает она. — Не соскучился?

Соскучился, Наташ, соскучился. А ты как в чужом городе? Не тоскуешь?

— Тоскую, конечно. Ну а что же делать было? Из-за тебя ведь…

— Эй! — перебивает Наташку тот, кто приносил мне воду. — Эй, ты! Уснул что ли? Вставай!

Ага, щас прям. Тебе надо, ты и вставай.

— Эй, слышишь? Давай, вылезай оттуда!

Ну, вот это предложение уже поинтереснее. Сверху появляется лестница. Я поднимаюсь с земли и ставлю ногу на перекладину.

Вылезаю из ямы и оказываюсь в довольно просторном дворе с низкорослыми глинобитными постройками и большим глиняным же забором. Рядом с ямой стоит мужик, похожий на басмача Абдулу из «Белого солнца пустыни». На нём офицерская полевая форма без опознавательных знаков и небольшая чалма.

Осматриваюсь. Под ногами лежит белая, похожая на мел пыль и утоптанная глина. У ворот дежурит человек. Он в халате и тюбетейке, в руке держит автомат. Судя по отрешённо-сосредоточенному лицу, выстрелит не раздумывая.

Посреди безжизненного, иссушенного солнцем двора стоит раскидистое и очень красивое дерево. И это не чинара. У него толстый невысокий ствол и ветви с маленькими кожистыми листочками и светло зелёными водорослями побегов. В густой тени этого дерева установлен дастархан с невысоким длинным столом посередине и красивыми яркими подушками, разложенными вокруг.

Стол уставлен яствами. Плов, лепёшки, шурпа, ещё что-то невероятно привлекательное…

— Стой здесь, — приказывает Абдула.

Время уже глубоко послеобеденное, но солнце палит нещадно. Я моментально покрываюсь потом.

— Долго стоять? — спрашиваю я. — Жарко. Если долго, я лучше в яме подожду.

Он свирепо, как разгневанный бай, смотрит на меня и едва заметно покачивает головой. Я бросаю взгляд на часы с видом, будто мне некогда. Вообще-то, сегодня должно быть моё выступление на конференции, а я тут глупостями занимаюсь.

Проходит минут пять, не меньше, прежде чем в доме, прилепившимся к стене у самых ворот, открывается дверь и из неё выходит та самая девушка, что была здесь вечером. Думаю, это она. Она замотана в красивый платок василькового цвета и одета в военную униформу. Правда, в отличие от Абдулы, это не советский офицерский мундир.

На ней высокие кожаные ботинки на толстой подошве, короткая, обтягивающая крутые бёдра, юбка цвета хаки и такая же куртка, сшитая по фасону джинсовой. Она идёт в мою сторону, вышагивая, как на подиуме. Красиво идёт, чуть виляя тугим задом и выбрасывая длинные стройные ноги.

Ого. Огонь просто. Я даже про голод и жажду забываю. Горбатого, как говорится, только могила исправит.

Она приближается ко мне и останавливается в паре шагов. Красотка. Высокая, горячая, смуглая. Большие карие глаза, свежая кожа, юный персик, широкие скулы, чувственные губы. Голливуд бы такую с руками оторвал, да только нам самим мало.

Она тоже рассматривает меня, причём я не вижу и следа кротости и смущения, которые ждёшь от восточной девушки в кишлаке с глиняными домами.

Глаза Айгюль чуть прищуриваются. Она исследует меня молча. Наконец, как следует рассмотрев, кивает в сторону ломящегося от еды стола.

— Проходи, — показывает она на дастархан, и её грудной низкий голос звучит более, чем приглашающе.

— После тебя, — улыбаюсь я.

Она хмыкает и поднимается на дощатый помост. Я следую за ней. Мы садимся друг напротив друга к столу. Несмотря на мини юбку она усаживается мастерски, не оставляя мне ни единого шанса на запретное зрелище.

Абдула подходит к нам и из металлического, покрытого эмалевым орнаментом сосуда, наливает в керамические стаканы мутноватую розовую жидкость.

— Щербет, — говорит Айгюль. — Пей.

Я благодарю и беру стакан в руку. Сама она, тем не менее, этого не делает и с любопытством поглядывает на меня.

— Почему не пьёшь? — спрашивает с удивлением.

Отведай ты из моего кубка, вот почему.

— Хотел бы сначала прояснить ситуацию, кто ты, где я и зачем я здесь.

Она кивает с видом «ах, вот оно что» и, поднеся стакан к губам, делает несколько глотков.

— Ты же, вроде сам хотел попасть сюда? — чуть хмурится она.

— Я хотел встретиться с Фериком Ферганским. Ты ведь не он, правильно?

— Тебе придётся говорить со мной.

— А с ним?

— Угощайся, — обводит она рукой стол. — Голодный, наверное. Ешь.

Она говорит очень чисто, по-московски, без малейшего акцента. Я опускаю голову, пытаясь сообразить, как себя вести дальше. Айгюль, между тем, словно забывая обо мне, накладывает в свою тарелку плов, из огромного дымящегося блюда, стоящего посреди стола.

— Ешь, — повторяет она. — Позже поговорим.

На столе лежат ложки. Серьёзно? Она набирает плов в ложку и отправляет в рот. Вообще-то его нужно есть руками, и я, кстати, это умею, у меня был друг узбек, он меня научил в своё время. А тут такое святотатство — узбечка ест ложкой.

— Ты не в Сорбонне училась? — уточняю я.

Она только хмыкает и в третий раз повторяет:

— Ешь.

Ну ладно, после третьего приглашения противиться я больше не могу и нападаю на яства. Голод, как известно, лучший усилитель вкуса, куда там глутамату натрия, но говорю авторитетно, еда невероятно вкусная.

Я не приступаю сразу к плову, сначала пробую другие чудесные блюда, выставленные на столе, и чувствую себя Ходжой Насреддином на пиру у хана. Лишь, когда румяные чебуреки и роскошные манты снимают первый голод, я перехожу к плову.

— Это в мою честь такое пиршество? — спрашиваю я.

— Вообще-то в мою, — серьёзно отвечает Айгюль. — Я здесь редко бываю. Так что, считай тебе повезло. Во всех смыслах, кстати. Жизнь, еда, вода, вряд ли бы у тебя это было сейчас, если бы не я.

— Хм, — качаю я головой. — И почему ты дала мне всё это?

— Подумала, а вдруг ты не соврал и действительно хочешь что-то передать Фархаду Шарафовичу.

— Кому? — я сначала даже не врубаюсь, что речь идёт о Ферике Ферганском, но поймав её взгляд, соображаю. — А, ну да…

— Хотя то, как ты выглядишь, особого доверия не вызывает, — продолжает она. — Он мой дядя, кстати. Так что можешь говорить мне. Сомневаюсь, что сможешь подобраться к нему ближе.

— Он, как волшебник изумрудного города что ли?

— Нет, конечно, волшебник был обманщиком, а мой дядя очень серьёзный человек. Серьёзнее Рашидова, я думаю.

Это вряд ли, конечно, всё-таки Рашидов первый секретарь ЦК. По крайней мере, на скрижалях истории, насколько я помню, такая запись отсутствует.

— Где мои личные вещи? — спрашиваю я. — Можно ли их получить?

— Ты действительно комсомольский секретарь? — игнорирует она мой вопрос.

— Ну, да, — киваю в ответ. — Сегодня должен был выступать на конференции. Это можно проверить.

— Я уже проверила, — спокойно отвечает Айгюль. — Тем не менее, прятать деньги в томе «Капитала» было плохой идеей. Какой идиот возит с собой Маркса? Сразу понятно, что в книге что-то есть.

Блин! Твою дивизию! А что, надо было брать книгу Алишера Навои? Разумеется, я предполагал, что они найдут, просто старался об этом не думать. Двадцать тысяч! Две пачки стольников!

— Не все эти деньги для Ферика… то есть для Фархада Шарафовича.

— Ты же не блатной, вот и называй его по имени отчеству, — кивает Айгюль. — Тем более, сам ты ещё слишком молод, чтобы быть неуважительным. Рассказывай, какое у тебя к нему дело.

— И в мыслях не было проявлять неуважение.

— Ну, и отлично.

— Передать кое-что надо. Деньги и на словах.

— От кого?

— От Паши Цвета.

— Понятно, — кивает она. — Хочет заручиться поддержкой? За то что народ пострелял, его самого могут вздёрнуть. Десятки для этого мало. Да и двадцатка-то не слишком серьёзная сумма. Только благодаря личной симпатии к Паше он может принять эти деньги.

— Классно разводишь, — усмехаюсь я. — Точно в Сорбонне училась.

— По-французски я говорю свободно, — кивает она. — И в шампанском неплохо разбираюсь, но училась в МГИМО. Зачем мне их Сорбонны нужны?

— А ещё какие языки знаешь?

— Какой внезапный интерес к моей персоне, — Айгюль улыбается. — Мне, конечно, льстит, но не утруждайся. Давай продолжим о деле.

— Так вот, о деле это всё, — развожу я руками. — Больше сказать нечего.

— Ну, ты же, судя по тому, что не хочешь отдать все деньги дяде, ещё что-то собираешься провернуть у нас в Узбекистане. Говори, мне можешь всё рассказать.

— Хочу ткань заказать для своей швейной фабрики, — поколебавшись признаюсь я.

— У тебя своя фабрика? — поднимает она брови.

— Нет, фабрика государственная, но есть некоторые собственные идеи…

— Понятно. Мелкие пакостные делишки. Ну-ну. А что-то большее не желаешь попробовать?

Мне тоже понятно, о чём она спрашивает. Не сомневаюсь, что они тут гонят трафик. Здесь и Афган рядом, тем более что наши уже там, и свои плантации имеются.

— Я о тебе справки навела, — говорит Айгюль. — Сказали, что парень ты толковый.

— Любопытно, кто это мог меня таким образом аттестовать? Я ведь не знаменитость и знать меня никто не знает. Мне даже восемнадцати нет ещё, ты же паспорт мой посмотрела, наверное. Так что прихватывать меня, типа «за тебя нормальные пацаны сказали» не надо. Ты меня не знаешь, я не знаю тебя. Паритет, можно сказать.

— Ну, кое-что всё-таки знаю, Бро, — усмехается она. — Знаю, что у некоторых людей зуб на тебя. От Сибири и до Прибалтики. К семнадцати годам это умудриться надо. Мне даже интересно стало поговорить с тобой. Так что за плов скажи спасибо своим недругам. И смотри, здесь хотя бы не наживи себе врагов.

— Врагов не врагов, но попал я не в гостиницу, а к тебе в яму, хотя ничего и не делал. Никого не трогал. Это твои люди подставили Алишера Асетовича Абдибекова?

— Ты про вчерашнее? Нет, не мои. Это менты были, у них свои дела. Он кое-кому серьёзно дорогу перешёл.

— Почему же они меня в живых оставили? — интересуюсь я. — Это магия имени твоего дяди?

— Скорее всего. К тому же я им пообещала выяснить, что тебе надо, а потом грохнуть.

Чудесный фруктовый щербет из моего стакана, прохладный и освежающий, при этих словах проливается на брюки.

— А ты, надо полагать, — упавшим голосом говорю я, — имеешь репутацию человека, который слов на ветер не бросает?

— Обычно да, — с улыбкой соглашается она. — Хотя, МВД — это отдельная тема. Могу поступать с ними, как захочу. Могу даже попытаться твоего Алишера вызволить.

— А взамен что?

— А взамен нужно просто съездить вместе со мной и помочь с одним дельцем. Хочу увидеть, на что ты способен. Как ты на это смотришь?

Она улыбается широкой и открытой улыбкой, хотя мы оба понимаем, в том, что она только что сказала нет ничего весёлого.

— Знаешь, — продолжает Айгюль, — на мой взгляд самое ценное во всех этих Оксфордах, Кембриджах и Йелях, ладно, пусть и Сорбоннах тоже, это то, что, окончив некоторые из них, ты оказываешься хорошо знаком со многими очень влиятельными людьми этого мира. Но этой же цели можно добиться и другими путями. Именно это я тебе и предлагаю прямо сейчас. Ты меня понял?

Понял, как не понять. Я киваю. Хорошо бы ещё и живым остаться после лабораторных в твоём универе.

— Я тебя понял, — говорю я и чувствую вкус металла во рту.

А это явное предчувствие крепкой заварушки. Айгюль встаёт и делает знак Абдуле. Тот моментально подскакивает к нам.

— Махмуд, — приказывает она. — Проводи нашего гостя, пусть переоденется.

Абдула, оказавшийся Махмудом, молча кивает, в духе «слушаю и повинуюсь, моя госпожа».

— Спасибо за угощение, — говорю я, тоже вставая.

— На здоровье. Иди за Махмудом и приготовься. Через полчаса выезжаем.