24. Десять кило

Сначала я осматриваю здание. Обойти его со всех сторон невозможно, поскольку оно зажато между соседними строениями. Наверх ведёт открытая лестница, на первом этаже располагается пекарня.

Я озираюсь. На Майами это мало похоже, но меня не покидает прочное ощущение, что я оказался внутри фильма «Человек со шрамом». Кругом суетно и многолюдно и на нас с Абдуллой никто не обращает внимания.

Я прохожу вперёд и сделав несколько шагов, киваю ему. Он тоже озирается, оглядывается и идёт за мной. У меня вдруг появляется чуть пляшущая походка, как у Тони Монтаны.

— Ну, ты особо-то не расширяйся, — цедит Абдулла. — Дело обычное, не перегибай палку.

— А ты знаком с продавцом? — чуть слышно спрашиваю я.

Он кивает.

— Он сам здесь будет? — уточняю я.

Абдулла отрицательно качает головой. Понятно, молчание золото. Я останавливаюсь перед дверью и, оглянувшись, вопросительно смотрю на Абдуллу. Он кивает, даёт добро, но я стучу не сразу. Бросаю с лестницы взгляд на площадь, на нашу машину.

Парни разговаривают с торговкой, вместо того чтобы следить за лестницей. Со стройки доносятся ритмичные удары по железу и звуки пилорамы. Чуть качнув головой, я с силой стучу в дверь. Она открывается практически сразу, и на пороге появляется афганец, настоящий моджахед.

— Ас-саляму аллейкум! — расплывается он в улыбке.

— Ва-аляйкуму с-салям, — киваю я.

Мужик просто сияет и лоснится, как блин. Весь такой радушный и доброжелательный. Глаза его, однако остаются холодно-настороженными. Он отступает, делает шаг назад и приглашающе взмахивает рукой, одновременно окидывая взглядом Абдуллу.

А я разглядываю его самого. Вернее, не то, чтобы разглядываю, на самом деле, я стараюсь, чтобы он не заметил, как я его осматриваю.

— Давай, Махмуд, заходи, — говорит он мне с дружелюбным смехом.

Это он так думает, что я Махмуд и ещё, будто бы смех у него дружелюбный, но на самом деле получается довольно зловеще. Как у злого клоуна. Я прохожу внутрь, а он тянется, к двери, чтобы закрыть её.

— Не возражаешь, — останавливаю его я, — если мы оставим дверь открытой? Пусть мой брат всё видит, ладно?

— Конечно! — поднимает он руки, на мгновение прекращая смеяться. — Никаких проблем.

Я осматриваюсь. Комната довольно убогая. В ней стоит кровать, заваленная яркими подушками и тумба. На кровати сидит унылый старик, а на тумбе лежит старый потёртый чемодан. Дверь, ведущая в соседнюю комнату открыта. Там, судя по всему, ванная и больше никого нет.

Я останавливаюсь посреди комнаты.

— Знакомься, — говорит продавец и показывает рукой на старика, глядящего прямо перед собой и не обращающего на нас внимания, — это Аббас.

— Аббас? — переспрашиваю я и внимательно смотрю на замотанного в ткань тщедушного старика с красными слезящимися глазами. — Хорошо. Здравствуй, Аббас.

Он не удостаивает меня взгляда. Возможно, не говорит по-русски.

— Я Ибрагим, — продолжает улыбчивый афганец.

Я перевожу взгляд на него. На нём длинная серая рубашка из хлопка, такие же брюки афгани и тёмный жилет. На ногах запылённые сандалии. Да он весь запылённый — лицо, волосы и руки. Несмотря на это, лицо, изъеденное оспинками, кажется жирным.

— А я Махмуд, — говорю я, прищуриваясь.

— Отлично, Махмуд, — улыбается он. — Как у тебя дела?

— Нормально, — киваю я. — А у тебя? Как твои дела, Ибрагим?

— Замечательно, — отвечает он медовым голосом. — Омар передаёт тебе привет.

Я киваю. Хрень какая-то…

— Ну, а ты… — разводит руки в стороны Ибрагим. — Деньги у тебя?

— А товар? — спрашиваю я. — Товар здесь?

— Да, — кивает он. — Но не прямо здесь, не при мне. Я скажу и мне принесут. А где деньги?

Что за хитрожопая хрень!

— Денег у меня тоже нет. Деньги тоже рядом.

Он кивает и на мгновенье лицо его делается злым. Что-то не нравится он мне, вот просто совершенно не нравится…

— Где? — спрашивает он.

— А где товар? Слушай, Ибрагим, может, я сейчас выйду, а потом ещё разок зайду, и мы начнём всё заново?

Он смеётся:

— Ты такой юный. Откуда ты, Махмуд?

— Какая нахер разница откуда, уважаемый? — излишне резко бросаю я. — Из Медельина годится?

— Тише, тише, — взмахивает он руками и говорит так, будто мне лет шесть отроду. — Просто хочу понять, с кем имею дело.

— Поймёшь, — делаю вид, что злюсь я, — когда мы наконец приступим к этому самому делу, а пока не трахай мозги, окей?

— Махму-у-д! — качает он головой, мол, ну разве можно так говорить со старшими и тут…

— Егор! — вдруг доносится короткий резкий вскрик с лестницы и в тот же миг в комнату вваливается настоящий Махмуд, он же Абдулла.

К его затылку приставлен пистолет, а к горлу — здоровенный нож. В комнату его вводит ещё один моджахед. Всё происходит моментально, просто молниеносно, и я не успеваю ничего предпринять. Но не потому, что теряюсь, а потому, что апатичный старик с воспалёнными глазами, скинув тряпьё, направляет на меня ствола «калаша».

Ибрагим шустро вытаскивает у меня из-за пояса пистолет и грубо приставляет к виску.

— Где деньги?

— Тупой план, — отвечаю я. — Ты же видишь, денег нет, а вот тебе пришёл пи**ец.

— Этого в ванну, живо, — кивает Ибрагим парню, держащему на мушке Абдуллу.

Тот ведёт его в соседнюю комнату. Если вся эта постановка сделана, чтобы проверить меня, то это невероятно глупо.

— Давай, — тычет в меня стволом продавец, также подталкивая к ванной.

Я захожу. Абдулла стоит с залепленным скотчем ртом. Руки заведены за спину. Похоже, он пристёгнут к трубе.

— Отдашь деньги? — шепчет Ибрагим. — Или сперва убить твоего брата?

Я стараюсь придать своему взгляду надменности и безразличия. Не на того напал, дебил. Но сердце бушует и скачет, как сумасшедшее.

— А потом и тебя, — заканчивает Ибрагим.

— Да пошёл ты!

— Да? Пошёл я?

Я не отвечаю. Он отходит к тумбочке, я стою практически в дверях и мне видно часть комнаты. Старик что-то злобно, словно оглашая приговор, выкрикивает, подёргивая стволом автомата. На розыгрыш это похоже всё меньше, уж слишком хорошо он играет свою роль.

Ибрагим открывает чемодан. Я замечаю там несколько запечатанных, замотанных скотчем пакетов и «Дружбу». Вернее, не прямо «Дружбу», а какую-то другую, гораздо более компактную бензопилу.

Он дёргает стартёр, и пила начинает реветь. Вряд ли это привлечёт чьё-то внимание, учитывая звуки стройки.

— Пошёл я? — переспрашивает он, перекрикивая рвущийся из рук инструмент. — Нет, это пошёл ты!

Тот чувак, что приковал Абдуллу отходит в сторонку и направляет пистолет на меня. Мозг работает лихорадочно быстро, выхватывая детали, вот этот пистолет, например. Хороший пистолет, большой, американский.

Ибрагим подходит к Абдулле и поворачивается ко мне:

— Где деньги?

Я чувствую, как по виску скатывается капля пота. Я весь мокрый, как в бане. Второй моджахед делает шаг ко мне и приставляет ствол к голове. Такое чувство, будто металл раскалён…

— Нет? — орёт Ибрагим. — Не скажешь?!

И, уже не дожидаясь моего ответа, проводит пилой по руке Абдуллы. Неглубоко, едва касаясь, вскользь. Но кровища хлещет так, будто ему руку отпилили. Брызги летят во все стороны, попадая на меня и стоящего рядом афганца.

Вжик. И тут же ещё раз вжик, но уже по бицепсу второй руки. Вжик, вжик! Глаза Абдуллы лезут из орбит, и он пытается орать, но скотч, заклеивший рот, не даёт ему этого облегчения.

Сердце ускоряется настолько, что время замедляется. Я вижу каждую каплю крови, медленно летящую по ванной, каждую каплю пота, застывшую на лицах участников этого жуткого спектакля. Надо продержаться, пока не придут наши солдаты, оставшиеся в машине.

Удар по руке правой и максимально сильный — в ухо левой рукой. Моджахед жмёт на спуск, но пули уходят мимо, медленно выбивая брызги из кафельных стен. Я оказываюсь за ним, и старик на мгновение замирает в нерешительности, не желая подстрелить своего.

Это мгновение оказывается последним в его жизни. Сквозь грохот пилы я различаю редкие звуки автоматной очереди. Это наши. Поспели вовремя. Старик начинает плясать странный и страшно медленный танец, сопровождаемый появлением красных пятен на его одежде.

Не давая опомниться чуваку с пистолетом, я втыкаю ему по почкам и выламываю руку, направляя пистолет в сторону Ибрагима. Но тот сам уже плывёт мне навстречу, желая вонзить в моё тело тянущую звуки пилу.

Вместе с моим «партнёром» мы делаем выстрел, меняя траекторию движения Ибрагима. Пуля врезается в бок, и он резко поворачивается, круша пилой матовое стекло окна. По комнате медленно разлетаются острые кристаллы, а сам он, вываливаясь в освобождённый проём, падает на лестницу.

Я бью не желающего сдаваться моджахеда локтем в нос, и он, дёрнувшись, обмякает. Вырываю из его руки удлинённый Кольт 1911 и бросаюсь к окну.

— Заберите чемодан и Махмуда! — командую я своим ребятам, и прыгаю на лестницу.

Ибрагим, держась за окровавленный бок и припадая на ногу, похожий на переломанного паука или робота-трансформера, ковыляет вниз по лестнице. Как он ещё на ногах-то стоит…

Я прицеливаюсь и посылаю пулю. Он вздрагивает и замирает. Тело, вмиг утратив жизненные силы, обрушивается вниз на лестницу, как крепкое бетонное здание, идущее под снос и подорванное заложенными в его основание зарядами.

Время восстанавливает бег. Из открытой двери появляются парни, волокущие окровавленного Абдуллу. Чемодан! Чемодан они не взяли. Мне приходится подняться на один пролёт и снова забежать в комнату. Теперь она выглядит иначе. Повсюду следы выстрелов и кровь. Расстрелянный старец на полу и ноги того, второго чувака, торчащие из ванной.

Я подскакиваю к тумбочке, хватаю чемодан, поднимаю автомат и возвращаюсь на лестницу. Машина уже стоит прямо у входа. Я распахиваю задние дверцы, бросаю свою добычу, вскакиваю внутрь и принимаю изодранного Абдуллу.

Похоже, совсем не привлечь внимания нам не удалось. Чуть поодаль от «Буханки» стоит кучка мужчин, внимательно следящих за нами. Блин! Кто-то машет руками, а от торговых лотков в нашу сторону бегут настоящие моджахеды с калашами и ещё несколько наших солдатиков.

— Скорее! — ору я своим ребятам.

Машина начинает двигаться, и они запрыгивают буквально на ходу. Раздаются выстрелы. Твою ж дивизию! Только бы никто не преградил дорогу — ни верблюды, ни овцы, ни вооружённые головорезы.

Уазик скачет по кочкам и колдобинам, хлопая задними дверками. Истекающий кровью Абдулла стонет на полу.

— Перевязывайте! — кричу я ребятам.

Мы выскакиваем из городка, оставляя погоню за собой и не встречая никаких препятствий. Водитель притормаживает, и я, наконец, захлопываю дверцы. Дальше едем молча. Только Махмуд, лёжа на полу, тихо вздыхает.

Доехав до части, где расстались с Айгюль, мы забираем её и мчимся в небольшой госпиталь. Капитан медслужбы принимает Махмуда и после осмотра сообщает, что придётся делать операцию, но жизни его ничего не угрожает.

Мы оставляем его на попечение врачей и отправляемся в обратную дорогу, такую же муторную и невесёлую. Когда, наконец, на второй день мы приезжаем в дом, где я сидел в яме, Айгюль отводит меня в сторонку.

— Егор, — говорит она, — тебе нужно побыть здесь пару дней.

— Опять в яме? — спрашиваю я.

Она улыбается.

— Нет, на этот раз не в качестве пленника, а в качестве гостя. Отдохнёшь, придёшь в себя, а я пока постараюсь поговорить с Фархадом Шарафовичем. Он человек очень занятой, но я надеюсь, завтра-послезавтра мне это удастся. Твои вещи в твоей комнате. Деньги я ему передам.

Я киваю. Может, так даже лучше, чем я бы выходил на Ферика Ферганского через Куренковского кагэбэшника. А может и не лучше. Пока не знаю…

— А с Алишером можно что-то сделать? — спрашиваю я.

— В смысле? — хмурится она. — С каким Алишером?

— С Абдибековым, тем ментом, которого подставили. Ну, типа он своих пострелял.

— А что с ним сделать? — пожимает она плечами.

— Ну, он же не виноват и вроде как из-за меня пострадал. Если бы он не поехал меня встречать, ничего этого и не было бы.

— Я не знаю, как ему можно помочь, — разводит Айгюль руками. — Ты здесь вообще не причём. Они бы его в любом случае подловили, днём раньше, днём позже. Заявляться в милицию я тебе не советую, пойдёшь, как соучастник. Тут всё ясно. Так что не представляю, можно ли ему вообще помочь. Сейчас, как ты понимаешь, ему вышка светит.

— В том-то и дело…

Она долго пристально смотрит на меня, будто что-то взвешивая.

— Ладно, — наконец, говорит Айгюль. — Я подумаю об этом. Но ничего не обещаю.

Следующие два дня я пребываю в праздности. Кроме растяжки и ранних утренних прогулок по деревне, я лишь сплю и ем в компании Нематуллы. В статусе почётного гостя. Вероятно, после моих подвигов он относится ко мне более уважительно. А я к нему — почтительно, как к человеку старшему и более опытному. Хотя, это ещё неизвестно, у кого из нас опыта больше.

Постоянная жара, хоть я и начинаю к ней привыкать, всё ещё мучает меня, так что днём стараюсь не выходить из тени большого дерева. Даже обливания мутноватой водой в купальне не слишком помогают. Время течёт неспешно, и я стараюсь получать удовольствие от незапланированного отпуска. Хотя бы от гастрономической его части.

Вечером второго дня в комнату, выделенную мне, стучится дочь хозяина. На вид ей столько же лет, сколько и мне, но точно я не знаю. Она всегда очень смущается в моём присутствии и практически ничего не говорит. Сначала я пытался её разговорить, но потом махнул рукой.

— Идите, пожалуйста, ужинать, — робко бросает она и сразу исчезает.

Должно быть, получила строгие наставления от своего многомудрого отца, в том плане, что овцам не стоит приближаться к волкам. Я выглядываю из своей комнаты и гляжу вслед быстро удаляющейся девичьей фигурке. Платье с традиционным ярким орнаментом, чёрные косы, шапочка, шлёпанцы. Вспоминаю Рыбкину. Как там она во взрослой жизни? Надеюсь, у неё всё хорошо.

Выхожу на крыльцо, и та же барышня поливает мне на руки из чайника. Иду к дастархану, стоящему под моим любимым саксаулом и вижу там не Нематуллу, а Айгюль. На ней белая свободная блуза и голубая юбка. Чёрные сияющие волосы заколоты на затылке. Никакого хаки. Никакого хиджаба. Настоящая светская львица и красавица.

— Привет, — улыбается она мне.

— О, свет моих очей, о, отрада моей души, — произношу я, прикладывая руку к груди.

Хохочет.

— О, услада моего сердца… — продолжаю я.

— Точно сердца? — сквозь смех уточняет она. — Присаживайся, медоречивый и юный визирь. Услаждай свои уста этими яствами, а не смешными словами.

Я опускаюсь к богато накрытому столу.

— Ну что, не засиделся здесь? — подмигивает Айгюль. — Хорошо тебе в цветнике Нематуллы?

— Если ты о его дочерях, — пожимаю я плечами, — то они дики и пугливы. С ними даже не поговорить.

— А ты хочешь поговорить?

— Конечно, — улыбаюсь я. — Хочу поговорить.

— Ну давай, — говорит Айгюль, передавая мне блюдо с сушёными фруктами. — Поговорим. Завтра утром мы уезжаем.

— Опять на дело?

— Нет, поедем в Ташкент. Ты сможешь встретиться с Фархадом Шарафовичем. Я договорилась.

— Отлично, — киваю я. — Спасибо.

— Это было непросто! — поднимает брови Айгюль, немного разочарованная слишком скупыми проявлениями благодарности с моей стороны. — Это было намного тяжелее, чем ты думаешь.

— Тяжелее, чем забрать десять кило гашиша, не заплатив ни копейки?

Она вспыхивает.

— Ну, знаешь, может, и тяжелее! Не слишком-то возносись, ты, кажется, не один свои подвиги совершал! Отдай обратно сладости.

— Как там Махмуд? — спрашиваю я, возвращая блюдо. — Это не он, кстати, в «Белом солнце пустыни» снимался?

Айгюль фыркает:

— Нет, не он. Тебе тоже кажется, что он на Абдуллу похож?

— Просто вылитый.

Мы оба смеёмся.

— А с Алишером Абдибековым удалось что-нибудь решить? — интересуюсь я.

— Пока ничего не могу сказать, — делается она серьёзной. — Посмотрим, может, что-то и получится, но позже.

Я киваю. Мы приступаем к еде.

— Нематулла научил меня есть плов руками, — сообщаю я. — Правда, он считает, что я ем, как женщина.

— Что, вся рука в рот не входит? — улыбается Айгюль.

— Точно.

— А почему мы не едем в Ташкент сегодня? — спрашиваю я.

Она бросает на меня серьёзный взгляд и тут же опускает глаза.

— Хотела побыть немного здесь. Мне здесь нравится.

Она поднимает глаза и взгляд её становится пытливым и требовательным.

— Тут я отдыхаю душой, — тихо продолжает она. — Это совершенно особое место. Ты разве не почувствовал?

— Конечно, почувствовал, как не почувствовать? Особенно, когда в яме сидел.

— Нельзя в сердце держать обиду.

Она чуть качает головой и её роскошные волосы рассыпаются по плечам. Кажется, тут же опускается сумрак. Как в волшебной сказке. Чёрные, как ночь, глаза Айгюль загораются тёплым светом.

Я любуюсь шёлковым сиянием её мягких волос. Непостижимым образом все мысли, растворяются и остаётся только одна. Мне становится чрезвычайно интересно, какие волосы у неё… там — жёсткие, мягкие, волнистые, прямые… Не разглядел в прошлый раз.

Она поднимается на ноги.

— Достаточно ли ты насладился ужином? — спрашивает она с улыбкой.

Я вскакиваю вслед за ней.

— Вполне, — говорю я с готовностью.

— Вполне? — хмыкнув переспрашивает она. — Ну что же, это хорошо. Потому что теперь ты можешь идти спать. Завтра рано утром мы уедем. Оденься поприличнее, пожалуйста.

Сказав это, она поворачивается и идёт к дальней пристройке, а я слежу за тающими в темноте бёдрами, призывно колышущимися в такт её шагам.