26. Итоги визита

Когда наступает просветление и тьма отступает, звёздочки всё ещё мелькают перед глазами. Голова раскалывается от боли, а во рту чувствуется привкус металла. Я разлепляю пересохшие губы. Не думаю, что я так уж долго был в отключке.

— Голова — это моё слабое место, — пытаюсь улыбнуться я и замечаю, что времени, пока я путешествовал по дальним галактикам выключенного сознания, оказалось достаточно, чтобы довольно крепко меня связать.

Я лежу на широкой двуспальной кровати, а прекрасная нимфа, ещё несколько минут назад будившая во мне романтические и даже сладострастные чувства, стоит надо мной, скрестив на груди руки, и глаза её мечут молнии.

— Кажется, у нас тут биполярочка завелась, да? — беззлобно спрашиваю я. — Между прочим, у меня совсем недавно был сотряс. Я лежал в больнице, балансируя на краю жизни и смерти. Меня даже от экзаменов в школе освободили. А ты опять по голове. Разве ж так можно? Вдруг теперь буду гадить где попало? Чем хоть саданула-то?

— Рукояткой пистолета, — спокойно отвечает Айгюль.

— Пипец! — дёргаюсь я и морщусь от боли. — Серьёзно?! А зачем? Что на тебя нашло вообще? Вроде же всё хорошо было.

— Было, — соглашается она. — Но потом ты сдал нас КГБ.

— Чего?

— Думал, я этого опера не знаю, да? Как его, Гасан что ли?

— Гасан-то он Гасан, да только ты здесь причём? С тобой у меня одни дела, с ним другие.

— Разумеется, — кивает она. — Да вот только я видела, как ты ему свои показания отдал. Думала, ты умнее. На глазах у всех, в той же гостинице, где живёшь? Переоценила я тебя, похоже. Ну что же, не так жалко будет с тобой расставаться.

— Расставаться? — повторяю я за ней.

— Точно, — соглашается она. — Расставаться.

— Ты имеешь в виду типа навсегда что ли? — уточняю я.

Она лишь плечами пожимает.

— Слушай, ты прикалываешься? О наших с тобой делах я и слова не сказал. А показания — это про Алишера. У меня вообще-то дел много и разных. Думаешь, все они связаны с тобой и твоей семьёй?

— А это мы сейчас узнаем.

— Как это? — любопытствую я. — Пытать что ли будешь?

— Буду, если надо будет, — хмыкает она, и мне почему-то кажется, что она не лукавит.

Повисает пауза. Айгюль прохаживается по номеру, не слишком-то, кстати большому, а я молча слежу за ней глазами.

— Дай хоть водички попить, жестоковоыйная, — взмаливаюсь я.

— Я такого слова не знаю, но чувствую в нём что-то оскорбительное. Так что придётся тебе потерпеть.

— И как ты меня пытать будешь? — интересуюсь я. — Меня, между прочим, в КГБ уже пытали, так что опыт имеется.

— Лучше тебе не знать заранее, — недобро улыбается она.

— То, что ты мне воды не даёшь — уже пытка. Дай попить!

— Ладно, — соглашается она. — Так и быть, а то отрубишься раньше времени, а у меня к тебе куча вопросов.

— Так ты задавай, может я и без пыток отвечу.

Она подходит к столу и наливает из графина воду в гранёный стакан. Потом приближается ко мне, наклоняется, одну руку подсовывает мне под голову, а вторую, со стаканом, подносит к моему рту.

Прекрасный момент, чтобы действовать! Если бы сейчас мои руки не были связанными… Да только они и так не связаны. Нет, они конечно были, Айгюль неплохо потрудилась, замотав меня моим же ремнём, но я сумел его ослабить и вот теперь, в момент, когда она наклоняется надо мной, внезапно хватаю её за руку, сжимающую стакан.

Вода выплёскивается, а сама Айгюль в одно мгновенье оказывается подо мной, и теперь уже я планирую связать её так, чтобы сама она точно не развязалась. Впрочем, не так быстро, поскольку не так это просто. Она отчаянно выворачивается и справиться с ней не так уж легко, особенно когда у тебя связаны ноги. А ноги у меня всё ещё связаны.

Мы, мокрые от разлитой воды, падаем с кровати и катаемся кубарем. Очень надеюсь, что в номере подо мной сейчас никого нет и соседи снизу не вызовут милицию. Это было бы совсем некстати.

С грехом пополам мне удаётся подмять Айгюль, зафиксировать на полу, завести… то есть немного заломить руки за спину и накинуть петлю из ремня. Затянув её как следует, я развязываю простыню на своих ногах и повязываю её на ноги Айгюль. Всё, дело сделано.

Я поднимаюсь, беру её на руки и кладу на кровать. Волосы её растрёпаны, глаза горят гневом, губы плотно сжаты, бретелька платья спущена, а платье немного порвано в пылу борьбы, и поэтому её левая грудь оказывается практически обнажённой. Подол платья задран, обнажая белые кружева и великолепные стройные ноги. Босоножки во время потасовки разлетелись по разным углам комнаты, оставив хозяйку босой.

Я осматриваю свои трофеи.

— Как ты прекрасна, — говорю я с улыбкой. — Я даже и не представлял, как подобные игры меня заводят. Готов даже простить тебе шишку на затылке.

Я притрагиваюсь к голове рукой и ойкаю. Больно! Раскроила мне башку, зараза! Смотрю на руку, на ней видны следы крови. Раскроила башку.

— Знаешь, что я буду с тобой делать? — спрашиваю с улыбкой. — Не бойся, пытать не буду. Я тебя любить буду, хоть ты и дурочка совсем. Как мне тебе доказать, что Гасану о делах с твоей семьёй я ничего не говорил?

Она молчит, как партизанка.

— Мы должны больше доверять друг другу, — качаю я головой. — Нам столько всего интересного ещё предстоит сделать вместе, а у нас тут процветает паранойя и подозрительность. Это очень плохие союзники. Ты уж мне поверь.

Я поднимаю стакан с пола и, подойдя к графину, наливаю в него воду. Выпив до дна, перевожу дух. Так, ладно. Что дальше-то делать? Нужно расставить все точки, иначе точку, большую и жирную можно будет ставить на всей моей миссии, включая заделы на будущее.

— Послушай, Айгюль, какой злой дух в тебя вселился? И как нам выйти из этой передряги? Как отмотать назад?

— Невозможно! — уверенно произносит она. — Тебе и так не сдобровать, а теперь, после этого нападения вообще можешь считать, что тебе конец.

— Отлично! А чего так резко? Как-то тебя это не красит.

— А мне… — начинает Айгюль, но не успевает договорить, потому что раздаётся звонок телефона.

— Слушаю, — снимаю я трубку.

— Где Айгюль? — раздаётся раздражённый голос.

— Здесь, — отвечаю я.

— Дай ей трубку.

Я смотрю на неё, взвешивая, стоит ли давать ей возможность поговорить со своими. Но, честно говоря, хоть ситуация и дурацкая, решать её всё равно придётся, поэтому усугублять своё положение попыткой соврать представляется плохой идеей. Она ещё и заорать ведь может. Покачав головой, подношу трубку.

— Да, — бросает она.

На том конце провода что-то говорят. Она молча слушает.

— Поняла, — наконец говорит Айгюль. — Да поняла я, поняла.

Айгюль отворачивается, и я догадываюсь, что сеанс связи можно считать завершённым. Подношу телефонную трубку к своему уху, но там звучат короткие гудки. Опускаю её на рычаги и наклоняюсь над Айгюль.

— Ну? — киваю я. — Чего сказали?

— Развязывай, — хмурится она.

— В смысле?

— В прямом. Развязывай.

— А ты на меня не кинешься? — недоверчиво спрашиваю я.

— Не бойся, не кинусь, — недовольно отвечает она.

— Нет уж, ты сначала объясни, что к чему, а там посмотрим, — решаю я и присаживаюсь на кровать.

— Тебя оправдали.

— Это как? На основании чего?

— Гасан, как оказалось, работает на нас.

— А ты не знала? — поднимаю я брови.

— Да, не знала. Об этом вообще мало кто знал. Развязывай говорю.

— Хм… А теперь зато много кто, да?

— Чего ты тут умничаешь! — злится Айгюль. — Развязывай!

— А как мне узнать, что ты сейчас не врёшь, а говоришь правду? Ты же вон аферюга какая. Отвернись, у меня для тебя сюрприз, а сама бах по башке и дело к стороне. Я тебя развяжу, а ты мне мозги вышибешь.

— И что ты предлагаешь?

— Предлагаю?

— Ну, да, что ты предлагаешь? Чтобы я теперь навсегда связанной осталась?

— Хм, а это мысль, — улыбаюсь я и отгибаю лоскут, едва прикрывающий грудь Айгюль. — О!

— Эй! А ну! Развязывай, сказала!

Она начинает извиваться, пытаясь освободить руки. Но я свои узлы знаю, просто так не развяжешься. Я наклоняюсь и прикасаюсь к ней губами. Она вздрагивает и рычит от ярости.

— Нет, пока ты не успокоишься развязывать тебя нельзя, — смеюсь я и провожу кончиками пальцев по её щеке и шее, по ключице и плечу, а потом медленно двигаюсь к тому месту, которого только что касались губы.

— Егор! — хрипит она, и я уже не понимаю, чего в этом восклицании больше — гнева или мольбы.

Я легко сжимаю её грудь и она чуть слышно стонет.

— Не смей… — шепчет она, и я думаю, что она говорит «не смей останавливаться!»

Ну чего не сделаешь ради прекрасной дамы. Разумеется, я не останавливаюсь и избавляю её прекрасное тело от кружев, а потом развязываю узел на ногах.

— Хорошо, — жарко шепчет она, — что ты не оказался предателем.

— Это точно, — соглашаюсь я. — Но за разбитую голову придётся взыскать с тебя по полной.

И я взыскиваю. Ох, как взыскиваю.

В аэропорт меня везёт чёрная «Волга». Айгюль меня не провожает. Наше взаимное влечение — страшная тайна, о которой не должна знать ни одна живая душа.

Вчера она знакомила меня с поставщиками тканей и обещала подумать, возможно ли мне выйти на министерство пищевой промышленности. А за день до этого разбила голову рукоятью пистолета. Вот такие проявления чувств. Ну что же, секрет — значит секрет. Хранить тайны я вроде умею.

Домой я везу фрукты в дорожном ящике, сколоченном из тонких реек и напоминающем ящик для инструментов или даже саквояж. Все эти фрукты можно найти на нашем рынке, хотя, может и не той степени зрелости, учитывая различные методы транспортировки.

Мама приходит в восторг от этих гостинцев и от шёлкового платья с крупным узбекским рисунком. Раджа прыгает и лает от радости безо всяких подарков. Вечером я беру самые сочные и спелые фрукты и двигаю к Платонычу.

— Ну как, дядя Юра, скучал без меня?

— Скучал, конечно. И ещё немного волновался. Вернее, если говорить честно, много. Много волновался. Ты вот даже не позвонил ни разу, хотя наверняка мог бы в перерывах между пленарными заседаниями.

— А я на конференцию-то и не попал даже, — усмехаюсь я.

— Серьёзно? Чего так, с самого начала был похищен юными узбечками?

— Ты, дядя Юра, как всегда, в корень зришь. Да, был похищен и даже свезён в Афган ради проверки на вшивость и едва головушку свою буйную не сложил.

— Чего?

— Ага.

Я подробно рассказываю обо всём, что со мной произошло в поездке. Мы обсуждаем, обмениваемся мнениями и делаем прикидки, оценивая перспективы.

— Я понимаю, — говорит Большак, — обстоятельства так сложились, надо было жизнь свою спасать, но скажи мне, мы ведь не будем этим опиумом, или что они там тащат, заниматься?

— Нет, конечно. Об этом речи не было и быть не может. Я точно этого не буду делать.

— А если Ферик прижмёт? Возьмёт и скажет, что мол надо, брат, это будущее и всё такое и поставит перед выбором — или продавай отраву эту, или харакири. Что тогда?

— Сольём его сразу, — пожимаю я плечами.

— Сольём? Так у него кагэбэшники не самые последние в республике на довольствии стоят и сам секретарь. И как ты его сольёшь? Кому? В ООН письмо напишешь?

— Придумаем что-нибудь. Время есть ещё. Сначала он захочет к нам присмотреться, в любом случае.

— Ну не знаю, тревожно как-то. Надо страховаться. Наркотики — это очень грязный бизнес. Во-первых, он убивает людей, а во-вторых, самих торговцев тоже убивают.

Это уж я лучше тебя знаю, дядя Юра. Насмотрелся. И в жизни, и в кино. Сейчас всё как раз только начинается. Эскобар, например, только три года, как свой Медельинский картель создал. Так что весь шухер ещё впереди. И не просто шухер, а настоящая лавина. Остановить её я пока не в силах, могу только в сторонку отойти, но торговать дурью точно не буду.

Сидим долго, допоздна, а на следующее утро я иду к Куренкову и детально отчитываюсь о том, что, на мой взгляд, может представлять для него интерес. Кажется, он остаётся довольным моей миссией. Ну что же, я тоже доволен, что он доволен.

Следующий визит, вернее встреча у меня должна быть с Цветом, но я решаю сначала навестить генерала Печёнкина. Долго не мог принять решение, но всё-таки решил, поэтому бегу в областное УВД с надеждой, что он окажется на месте.

— Слышь, эй, ты куда?! — кричит мне молоденькая секретарша.

Почему не адъютант какой-нибудь, в конце концов? Раньше другая была, кстати, в годах. Я не обращаю на неё внимания и, приоткрыв дверь, заглядываю в кабинет.

— Ты что творишь!

Секретарша выскакивает из-за стола и летит ко мне.

— Да я только в щёлочку заглянуть, — усмехаюсь я, убедившись, что Печёнкин у себя. — Доложи. Скажи Брагин Егор Андреевич принять просят.

— Я сейчас охрану вызову, ты понял?! — грозно и громко шепчет она, в то же время, выдыхая с облегчением от того, что моя выходка осталась не замеченной со стороны шефа.

— Если не доложишь, пожалуюсь Глебу Антонычу, он тогда тебя у-ух! — пытаюсь запугать её я, да вот только он и так её уже наверное «у-ух»…

— Немедленно выйди отсюда! — наседает она, но и я не сдаюсь, поскольку очень хочу поговорить с Печёнкиным.

— Докладывай, я тебе говорю! Дело первостепенной важности, практически государственной.

— Дружкина! — доносится недовольный голос генерала и дверь распахивается. — Что за возня?!

— Да вот… — бормочет спавшая с лица и вмиг побелевшая секретарша. — Пытался прорваться без записи. Говорит, Брагин какой-то…

— Без записи?! — сводит брови Печёнкин и буравит меня взглядом. — Да ещё и Брагин? Пожар что ли? Что за бардак?!

— Я ему говорила…

— Говорила она! — презрительно бросает начальник УВД, не спуская с меня глаз. — Плохо, значит, говорила. Голос вырабатывай командный, поняла?

Секретарша сникает.

— Ну заходи, молодой нахал без записи. Надеюсь, дело стоящее, иначе на порог больше не пущу.

Он отступает вглубь кабинета, и я прохожу за ним, бросая взгляд на поникшую секретаршу. Ну прости, милая. Надо будет ей подарить что-нибудь, чтоб не сердилась.

— Ну, — тянет генерал, разваливаясь в кресле за столом, заваленном бумагами, — с чем пришёл, сынуля?

— Да вот, Глеб Антонович, возникла одна мысля интересная.

— Серьёзно? — надменно спрашивает он. — То есть ты думаешь, что с каждой своей дурацкой мыслёй можешь врываться ко мне в кабинет? Тебе тут что, юридическая консультация что ли? Совсем, как я погляжу, ты совесть потерял.

— Так в том-то и дело, — парирую я, — что она вроде совсем не дурацкая, а даже наоборот.

— Что, билет на Москву пора покупать?

— Каждый шаг, что мы сделаем вместе приближает вас к столице.

Он тяжело смотрит в упор, никак не комментируя это высказывание.

— Вот какое дело, — подаюсь я вперёд, опуская локти на полированную поверхность приставного стола. — Полагаю, о том что местных воров постреляли вы в курсе?

— И? — реагирует Печёнкин.

— И Гришу Звездочёта тоже.

— Допустим. Тебе-то что за дело? Или правду говорят, что это Цвет твой устроил?

— Чего не знаю, того не знаю, — пожимаю я плечами. — Зато знаю кое-что другое, гораздо более интересное. Например то, что заместитель ваш, товарищ подполковник Евстратов с облегчением вздохнул. Заметили, как он приободрился в последнее время?

Генерал не отвечает, только брови хмурит.

— И связано это с тем, что с его горла, или не горла, исчезла рука сжимавшая железной хваткой то, что сжимала. И рука эта принадлежала, как раз, Звездочёту. А другая рука Звездочёта жала сухую и бескомпромиссную руку товарища Каховского, настоящего коммуниста, между прочим и выдающегося хозяйственника. Улавливаете, к чему это я?

— Ты давай сказку сказывай, а что я улавливаю или нет — не твоя забота.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Рассказываю. Вы, возможно, не в курсе, но товарищ Каховский не так давно лишился своего места второго секретаря обкома и, соответственно, возможности эффективно поддерживать, страховать и защищать криминального авторитета Звездочёта. И это становится одним из важных факторов, ослабляющих позиции вашего заместителя.

— Так! — хлопает по столу пухлой ладонью Печёнкин. — Ты или говори толком, или иди на хер, ты меня понял? Чего ты здесь плетёшь паутину шпионскую?!

— Да я, вроде, и рассказываю. Последовательно и доходчиво, чтоб… любому понятно было.

Он крякает.

— Звездочёт, продолжаю я, — внедрил на ЛВЗ своих людей, а крышевал их и продолжает это делать ваш заместитель Евстратов. Да вот только защищать его сейчас некому. И если вы не возьмёте его дело в свои руки, оно очень скоро перейдёт к кому-то другому. Вы же, наверное, знаете, что «контора» этим объектом активно интересуется. В общем, вот, что я хотел вам сказать. Это, собственно, всё. Берите своего зама, сажайте, увольняйте и всё такое прочее. Людей на заводе тоже заменим, поставим своих, проверенных. Поддержка горкома партии будет. Так что…

— Так ты что же, — перебивает меня Печёнкин, глядя в стол, — щенок, меня отыметь решил? Крышевал, твою мать, слово-то какое нашёл… Ты значит решил меня того самого, так что ли?

Он поднимает на меня глаза, покрасневшие и налившиеся кровью и яростью, и я понимаю, что, возможно, поспешил с визитом…

— Это тебя твой Куренков надоумил? — едва сдерживаясь рычит генерал. — Или подельник по кличке Цвет? Ловко ты решил меня подставить. Ах, ты же сучий потрох. Ах, ты же хрен моржовый! Ну, ничего, сейчас посмотрим, кто кого поимеет. Лариса! Лариса, твою мать!

Он орёт в сторону двери, от волнения не находя нужную кнопку на селекторе. Испуганная секретарша, эта юная дурочка, вбегает в кабинет и замирает, с подобострастием глядя на разгневанного босса.

— Быстро Евстратова ко мне! И конвой вызывай. Бегом, х*ли застыла, как статуя! Пи**ец тебе, Брагин! Ты понял меня? Пи*дец!