28. В спорте нет врагов

— Какое дело на ночь глядя? — ворчит Рыбкин. — Сейчас у нас только одно дело может быть. Пельмени, водка и баю-бай.

— Магазинные?

— Нет, Наташка налепила перед отъездом.

— Ясно, — торопливо говорю я. — Не пей пока, я сейчас подбегу.

— На тебя не рассчитывал, — угрюмо отвечает Гена.

— Не претендую.

Я бросаю трубку и подскочив к серванту выдвигаю ящик.

— Ты чего ищешь? — удивляется мама.

— Да от Трыни открытка приходила. Ты не видела? Такая, с видами Берёзовского.

— А, да, она там. А зачем тебе?

— Адрес. Там адрес обратный, я его Гене скажу. Пусть пошлёт коллег, а то у Андрюхи прям побоище какое-то. Родители алкаши. Выручать надо.

Я выскакиваю из дома и бегу к Рыбкину.

— Ну, чего хотел? — спрашивает он.

— Хотел тебе дать сто рублей, дядя Гена.

— Давай, — как ни в чём ни бывало говорит он и протягивает руку, будто я ему каждый день по стольнику отщёлкиваю.

— Не просто так. Надо в Берёзовский сгонять.

— Чего?

Он смотрит на меня, как на сумасшедшего и, видимо, чтобы у меня точно не осталось никаких сомнений, крутит пальцем у виска.

— Да-да, ради ста рублей придётся зад поднять.

— Ты повыступай ещё, — недовольно бросает он. — Чего хочешь-то? Говори.

— Короче, нужна патрульная машина, на которой мы поедем в Берёзовский за Трыней. У него родители забухали и чинят над ним домашнее насилие. Избивают, не кормят и всё такое прочее, за что обычно родительских прав лишают.

— Прав лишить не так уж и просто, — рассеянно говорит Гена, обдумывая вводные данные.

Я нетерпеливо слежу за работой его мыслительного аппарата.

— Нет, — наконец, выдаёт он своё умозаключение. — Не выйдет.

— Должно выйти! Почему не выйдет?

— Мало. Не хватит ста рублей. Одному только Хаблюку за прокат нужно будет не меньше сотки отдать. А начгар? Ну… начальник гаража то есть. Ему тоже надо… Минимально пузырь, а максимально полтинник, а то и всю сотню. Короче, давай три.

— Блин, дядя Гена, какой же ты меркантильный. Там пацанёнка мучают, а ты бабки считаешь. Капиталист.

— Ну, знаешь, — обиженно парирует участковый, — сам ты капиталист! Я ж тебе по-человечьи объясняю. Расход. Помочь ведь пытаюсь, а ты, тоже мне, «капиталист». Это я-то капиталист? Да я с тобой после этих слов…

— Ладно-ладно. Пошутил. Не капиталист, нет конечно. Ты рука правосудия и страж галактики. На вот держи, три сотни.

Обида моментально проходит и три сотенных бумажки исчезают в руках Рыбкина так быстро, что ему позавидовал бы и Арутюн Акопян. Ловкость рук и никакого мошенства.

— Ну, погнали скорее! — тороплю я. — Ещё ехать вон сколько.

— Не кипишуй, доедем минут за тридцать.

— Ага, ещё скажи за тринадцать. Давай, звони скорей своему начгару.

Вот что за человек? Толковый, понятливый, ответственный. Геннадий Аркадьевич Рыбкин называется. Не пил бы ещё, цены б ему не было. Через полчаса мы уже мчимся на жёлтом уазике в Берёзовский. За рулём сержант Хаблюк, рядом с ним на переднем сиденьи Гена, а сзади я.

Хаблюк упитанный, с красными злыми от водки глазками и сердитым лицом человека, вынужденного постоянно доказывать свою важность. Он уверенно ведёт машину, комментируя действия всех встречных водителей.

Мы летим, несёмся, оглашая окрестности завыванием сирены. Редкие в это время участники движения тут же расступаются, кидаются в стороны, пропуская нас. Приятное чувство. Вызывает привыкание. Но это не точно.

Уже вечер, но ещё светло. В наших краях темнеет поздно — почти белые ночи. Берёзовский я не знаю, не был здесь ни разу, но Хаблюк немного ориентируется и, прибегая к помощи интуиции, а так же знаниям редких прохожих, довозит нас до места.

Дом тот ещё. На улице ошивается шпана, подъездная дверь выбита, сам подъезд загажен. Полный набор радостей из неблагополучного района. Идём на шум, поднимаемся на третий этаж. Рыбкин жмёт на кнопку звонка, но громкая переливистая трель, кажется, не способна привлечь внимание участников вечеринки.

Он несколько раз колотит по двери кулаком и пинает форменным ботинком. К нему присоединяется Хаблюк и тоже колотит по двери.

— А ну, открывайте быстро, милиция!!!

Сразу видно, человек на своём месте.

Наконец, минут через пять дверь приоткрывается и в щёлочку выглядывает тощая и совершенно пьяная женщина, похожая на Голлума. Жидкие рыжие волосы прилипли ко лбу, а мокрое платье, похожее на ночнушку — к отвисшей обезьяньей груди.

— Да пошёл ты на**й, — выдаёт она вместо приветствия и, икнув, расплывается в идиотской улыбке.

Хаблюк грубо отодвигает её в сторону и, распахивая дверь, вламывается в квартиру.

— Где несовершеннолетний Андрей Терентьев? — рычит он.

— А-а-а-а!!! — неожиданно заходится в визге баба.

Хаблюк в сердцах сплёвывает и устремляется вглубь вертепа. Отрабатывает он свою сотню хорошо, с самоотдачей. Мы с Рыбкиным идём следом. На кухне царит дикий кавардак, грязная посуда с недоеденной едой, бутылки, консервные банки, окурки, смрад, насекомые. Жуть. Людей не оказывается, пьяные крики доносятся из комнаты.

Пока менты идут в гостиную на голоса, я заглядываю в спальню. Вернее, пытаюсь заглянуть, но дверь не поддаётся. Я стучу. Никто не отвечает.

— Андрюха! — кричу, перекрикивая шум. — Ты там?!

Снова стучу, но не получаю ответа. Комната, совершенно однозначно, заперта изнутри.

— Андрей! Это я!

Никакой реакции.

— Забираем ребёнка у тебя! — орёт Хаблюк и буквально тащит упирающегося детину. — Где он? Ты слышишь, что я говорю? Где твой сын?!

— А ты кто такой?! — пьяно тянет тот.

— Фельдмаршал Кутузов, б**дь. Где твой сын, тебя спрашивают.

— Вы пид***сы! — орёт алкаш и замахнувшись, пытается врезать Хаблюку по физиономии, но тот неожиданно быстро уклоняется и сам бьёт ему в нос.

Пьяный начинает голосить и, размахивая ручищами, как лопастями мельничного колеса и переть на Хаблюка. Тут подскакивает Гена и пытается сзади удержать разошедшегося выпивоху. Но из комнаты выбегают гости и собутыльники и обрушивают на него свой пьяный гнев.

На меня, впрочем, тоже. Начинается потасовка. Гвалт и грохот стоит такой, что хоть святых выноси. Жесть. Ну и угораздило же. Но блин, уворачиваясь от алкашни, я всё думаю про запертую изнутри комнату. Какого хрена! Если Андрюха там, то он не мог не слышать, что я его звал, да и вот эту всю симфонию не услышать невозможно.

Ладно, частной собственности у нас нет, а на личную плевать. Выбрав момент я с силой пинаю дверь, пытаясь высадить, выбить замок. И у меня получается. Дверь распахивается и я врываюсь в комнату и… да, вижу Трыню, сидящего на полу и прислонившегося спиной к батарее. В руках он держит книгу.

Увидев меня, он вскакивает и непонимающе смотрит на происходящее, пытаясь осознать, что именно происходит.

— Ты чего не открывал?! — удивляюсь я. — Я же тебе кричал. Спал что ли?

Трыня непонимающе хмурится, глядя на меня. И лишь через пару мгновений его лицо проясняется и на губах появляется улыбка. Он кивает и поспешно вытаскивает что-то из ушей. Собственно, ясно что — беруши.

— Ты как здесь? — спрашивает он, не обращая внимания на боевую фантасмагорию в коридоре. Я это… ну, чтоб не слышать просто…

— А неплохо ты тут устроился, — усмехаюсь я оглядывая его комнату.

Собственно, оглядывать-то и нечего. В комнате на зашарканном деревянном полу стоит раскладушка. Из мебели это всё.

— Ага, — соглашается он. — Необходимое превыше избыточного.

— Точно. Ну пошли, философ. Там батя твой разошёлся.

Хаблюк уже вовсю орудует экспериментальной резиновой дубиной, сея вопли и раскаянье.

— Пид***сы! — надрывает глотку, по всей видимости, отец Трыни.

— Твой? — киваю я в его сторону.

— Ага, — грустно подтверждает Андрюха.

— А эта? — показываю я на женщину-Голлума.

— Нет, что-ты, — машет он головой. — Мою уже схоронили давно. Вот после этого и начался весь этот беспредел.

Понятно. Мы выбираемся из квартиры, отмахиваясь от своры колдырей, тянущих руки, как зомбаки, почуявшие живую плоть. Бр-р-р…

— Спасибо, — нехотя цедит Трыня, бросая сумку на заднее сиденье милицейского бобика.

Боится, что кто-нибудь увидит, как он с «мусорами» разъезжает. Крах репутации и всё такое. Но уж лучше так.

— Смотри, — говорю я, когда мы заходим в подъезд. — Нужно уметь находить общий язык со всеми социальными группами. Даже блатные с ментами дела имеют. По необходимости, ясное дело, но всё же. А ты разве блатной?

— Нет, — фыркает он.

— А хочешь стать?

— Да ну тебя, Егор. Не хочу я ничего.

— Ну, а что же ты так застремался дядю Гену? Он мужик нормальный, между прочим, вместо того, чтобы водочку кушать с пельмешами, поехал тебя выручать от родителя твоего горемычного.

О премии в сто, а то и в двести рублей, которую получил участковый, я не упоминаю, незачем развращать юный ум. За деньги всего не купишь, а вот в моём светлом будущем об этом позабыли, похоже.

— Голодный? — спрашиваю я, когда Радж прекращает радостно облаивать Трыню.

— Есть маленько, — соглашается он.

— Ну ладно, сходи пока с собакой погуляй, а я чего-нибудь соображу.

— А он не убежит от меня? — чуть сомневается Андрюха, но я вижу, что идея ему очень нравится.

— Нет, конечно. Он же умный парень. Зачем бежать? Он без дома никуда.

— А я вот наоборот, — вздыхает Трыня и ведёт Раджу.

— Я уж с ним погуляла, — говорит мама, заходя на кухню и садясь к столу.

— Ну ничего, ещё разик прогуляется.

— Спас Трыню своего?

— Спас, ага. Дядя Гена помог. Мы за ним на уазике милицейском ездили.

Мама вздыхает. Видно, что беспокоит её не столько Трыня, сколько я.

— Мам, — миролюбиво говорю я. — Ну вот ты же сама говоришь, никакого покоя со мной. Ты уже спала бы давно, а я туда-сюда, то Трыня, то командировка, то ещё что-нибудь приключится.

— Ну и как тебя оставить без заботы, если у тебя вечно что-то приключается?

— Ма-ам…

— Вот тебе и «мам». Ох, Егорка, смотри, ты ещё такой глупенький, ребёнок совсем. Доверчивый ты у меня и порядочный. Тебя любой облапошит. Ты мне скажи, ты что невесту нашёл на своей швейке?

— Какую невесту? — искренне удивляюсь я.

— Ну а зачем из дому уйти хочешь?

— Во-первых, я не хочу уходить из дому. Я буду приходить всё время. С Раджой вон гулять. В общагу его не пускают пока, но я договорюсь, ты не волнуйся. А во-вторых, всё равно скоро в армию, в институт, в стройотряд, в командировки. Вам одни волнения же.

— Ты главное не женись рано, зачем? Погуляй ещё, ты ж мальчишка совсем, а женишься — всё, совсем другая жизнь начнётся.

— Да у меня и в мыслях… — начинаю я, но вдруг раздаётся телефонный звонок.

— Кто это на ночь глядя? — всплёскивает руками мама.

— Наверное мне.

— Лишь бы не отцу из училища…

Я подбегаю к телефону и снимаю трубку.

— 3-11-04? — раздаётся в трубке торопливый и безучастный голос телефонистки. — Ташкенту ответьте. Говорите.

— Алло…

— Егор, ты?

Это Айгюль. Я сразу её узнаю.

— Привет, Айгюль, — расплываюсь я в улыбке и кошусь на маму.

— Привет. Как дела? Я вообще-то по делу. Ты будешь на конференции в Москве?

— Конференции? — не врубаюсь я.

— Ну да, послезавтра. По проблеме вашего делегата.

— А, по проблеме делегата… Ну да, ясно… То есть, я-то не планировал лететь. Тут знаешь сколько дел…

— Я как раз хотела попросить, чтобы ты прибыл вместе с вашим делегатом.

— А зачем?

— Во-первых, — начинает она и замолкает.

— Ага…

— Во-первых, я тоже приеду в Москву. В конференции я не участвую, но… но мы могли бы увидеться…

— Да, этого достаточно, — смеюсь я. — «Во-вторых» и не требуется.

— Но «во-вторых» имеется, — отвечает она. — Во-вторых, мой… э-э-э… руководитель хотел бы переговорить с тобой лично. Поэтому я тебя очень прошу приехать.

Ну что тут скажешь, поедем значит…

— Ну вот, — говорю я, положив трубку. — Опять в командировку.

— И что это за Айгюль, которая звонит так поздно? — хмурится мама.

— Так в Москве ещё практически рабочее время. Придётся ехать. Конференция ткачей. Видишь, никакого тебе покоя. Как думаешь, Андрюху в общагу пристроить или пусть здесь поживёт до моего возвращения?

— Да пусть уж здесь, — вздыхает мама.

— Ладно, ты это, — говорит Цвет и как бы немного смущается что ли. — Короче, спасибо, что решил поехать со мной.

Смотри-ка обдумал человек мои слова и вывод сделал.

— Для друзей, — отвечаю я, — всё что угодно.

Он хмыкает и ничего не отвечает. Мы останавливаемся в гостинице «Москва». Сначала, правда, пришлось ехать в ЦК ВЛКСМ на Маросейку. В Домодедово нас встретила чёрная «Волга» с водителем, не похожим на бандита. Москва, культура, высший класс. В ЦК я проторчал в канцелярии минут тридцать, но всё-таки получил направление в гостиницу по заявке нашего горкома.

— А почему номера одноместные? — спросила меня строгая прокуренная дама бальзаковского возраста. — Это что за безобразие? Ошибка или стремление к роскоши?

— Суровая необходимость, — уверил её я, практически вырывая заветные бумажки из рук.

Любимая гостиница. У меня снова номер с видом на музей Ленина, а у Цвета — на Госплан. Это далеко друг от друга, но в номерах есть телефоны. Можно звонить. Первым делом мы идём, разумеется, в ресторан, как реальные пацаны, ну а что? Котлета по-киевски, борщ, салат с камчатским крабом — вот они гурманские свидетельства изобилия в стране победившего социализма.

— Вкусно, — хвалю я. — Кофе, конечно, так себе, но в целом, по-моему, хорошо. Как тебе по сравнению с «Кавказской кухней»?

— Нормально, — кивает Цвет, избегая демонстрации восторгов.

Ну, оно и правильно, человек в законе, всё-таки. Пока, по крайней мере.

— Ешь-ешь, — как бы шутит он, — а то неизвестно удастся ли ещё когда-нибудь. Хоть сходняк в кабаке будет, жрать не придётся по-любому. Ты смотри, там не говори ничего, пока не спросят. Думаю, к тебе вопросов не будет, вообще-то.

А зачем же ты меня с собой тянул, если вопросов не будет?

— Да мне и сказать-то нечего, я же на твоём акте превышения самообороны не присутствовал.

— Ну-ну, нечего, — усмехается он. — В общем, молчи, а чего спросят говори коротко и по делу.

— Лады, — киваю я и делаю глоток кофе.

Через два часа мы выезжаем в Крылатское к ресторану «Самарканд». Машина закреплена за нами, так что можем ездить куда хотим. Москва ждёт гостей, хотя обстановка как всегда — санкции, бойкоты и вся вот эта хрень. Ничего в этом мире не меняется, но я-то знаю, Олимпиада пройдёт и пройдёт отлично.

Повсюду видны транспаранты с Мишками и стилизованной под беговые дорожки Спасской башней. Кстати, очень удачная эмблема, надо сказать. И Москва сразу узнаётся и спорт, как говорится, на лицо.

«Спорт, Мир, Дружба!», «Продолжим эстафету прославленных олимпийцев!», «К вершинам спортивной доблести!»

Из радиоприёмника несётся бодрый голос Тыниса Мяги:

Вспоминаю, отцовского одноклассника дядю Володю, с которым они ходили в городскую баню. Он работал журналистом на областном радио и был очень весёлым. Меня иногда брали с собой, хоть в детстве я баню и не любил. Они выпивали по стопочке после омовений и болтали. Володя много шутил и, помню, называл Тыниса Мяги пенисом мягким. Мне было смешно, но надо было сохранять серьёзное лицо и делать вид, что до меня не доходит.

Я тоже стартую, как в первый раз, хоть пока и не в небе, а на воровской сходке. Но оттуда до неба дорога может оказаться очень короткой. Для нашего празднования, типа дня рождения, снят отдельный кабинет. Всё правильно, всё по законам жанра.

Перед входом в кабинет нас прощупывают и обхлопывают здоровые бугаи, так что на какой-то момент начинает казаться, что будущее уже наступило. Им бы ещё цепи в палец толщиной поверх футболок и пиджаки, необязательно даже малиновые…

Мы приезжаем к назначенному времени, но главные действующие лица уже здесь. Их немного, но авторитет у каждого многотонный, так что решение по Цвету они примут легко. Вполне возможно, что они заседают уже давно и первую часть посвятили другим делам, а нас, вернее Цвета, оставили на сладкое. Правилка на десерт.

Он не особо волнуется, поскольку судить сегодня будет Ферик, а он настоящий академик и пообещал поддержку. Так что, даже если оба остальных участника будут настроены категорически, он сможет их переубедить, надавить, настоять. Ну, в общем, как бы дело в шляпе, но правила должны быть соблюдены.

Немного непонятно, какая у меня роль во всём этом представлении и зачем было меня тащить на эти разборки. Я вообще не из их мира, так что мне сюда дорога заказана, по идее. Ну, ладно, посмотрим. Вечер в хату, как говорится, часик в радость.

Мы входим в кабинет. Стены покрыты узбекским орнаментом, но выглядит это слабовато. По всему видать, заведение не высшего уровня, хотя стол ломится от угощений. Плов, разумеется, ещё что-то из еды и водка. Впрочем, никто не ест и не пьёт, всё это лишь для антуража, похоже. Ворам не до еды, решают важные вопросы.

Все присутствующие обращают на нас взгляды. Тяжёлые, пронизывающие, недружелюбные. Предчувствие у меня не очень. Врождённая и годами натренированная ментовская чуйка посылает сигналы, и сигналы эти не самые приятные. Беги, говорит она, беги, Егор… Да вот только бежать уже некуда.

— Привет честной компании, — без улыбки говорит Цвет.

Его прожигают холодные отчуждённый взгляды. Возможно, что-то пошло не так… Скоро уже узнаем