8. Царство теней

Внутри телефонной будки душно, воздух концентрированный. Пахнет нагревшимся за день металлом, пластиком и ещё чем-то неуловимым. Телефонная трубка кажется горячей от солнца, тепла рук случайных абонентов, да и от моей собственной руки.

— У него под глазом такое маленькое родимое пятно, — говорит Баранов и мне делается немного не по себе.

— Чем он у вас занимается? — спрашиваю я.

— Да говорю же, хрен знает. Он зам начальника группы.

— Что за группа такая? Скажешь ты уже всё, что знаешь или нет?!

Похоже, мент настоящий. Но тогда вообще всё становится чрезвычайно запутанным. Причём здесь Улан-Удэ?

— Ну типа они там какими-то особыми делами занимаются, так что об этом много не говорят.

Особыми делами. Это нами что ли?

Я быстро заканчиваю разговор с майором и звоню Куренкову. Он сейчас должен быть на работе. Должен, но нет. По крайней мере, трубку не берёт. Набираю домашний. Такая же фигня. Куда ты делся, Рома? Уже собираюсь вешать трубку на рычаг, как в трубке раздаётся томный женский голос:

— Алло…

— Здравствуйте, я бы хотел с Романом Александровичем поговорить. Это Егор Брагин звонит.

— Рома, тебя! — звучит тот же голос чуть в стороне, и трубка бьётся о твёрдую поверхность.

Потом наступает тишина и довольно долго ничего не происходит. Наконец, я слышу Куренкова.

— Да, — коротко бросает он.

Похоже я его отвлёк от чего-то важного.

— Это Егор, — сообщаю я.

— Чего? Говори скорей, я мясо кручу.

— Надеюсь, не Самойлова?

— Что? — напряжённо переспрашивает он и я понимаю, шутка не самая удачная.

— Просто он, кажется, действительно сотрудник. Наш, кстати, не из Улан-Удэ.

— Погоди-погоди… Как это?

— Ну вот, по приметам выходит, что он. Так что надо бы как-то убедиться и помягче, может быть, не знаю…

— Понял тебя. Ладно, всё, некогда мне. Потом поговорим.

Ну, потом так потом. Возвращаюсь к Рыбкину.

— Дядя Гена, подробностей не знаю, но дело закручивается. Есть за что Фрица-старшего прихлопнуть. Так что скоро будем этот рассадник ликвидировать. До седьмого колена. Готовьте посадки.

— Посадки? — хмыкает он и, щелчком отбросив окурок, поднимается и двигает к своему подъезду.

— Брагин! — громогласно и требовательно обращается ко мне директриса. — Ну-ка зайди ко мне!

Караулила она меня что ли? Только мы с Наташкой вошли в школу сразу наткнулись на неё.

— Здравствуйте, Алевтина Ивановна.

— Садись, — кивает она на стул.

Я сажусь и смотрю на неё невозмутимо.

— Чего это ты в чёрном весь, а? Траур по несданным экзаменам?

— Это не по экзаменам, — отвечаю я серьёзно. — На похороны иду.

— Ой, — осекается она. — Извини. Кто у тебя умер?

— Близкий друг.

— Да что ты! Молодой?

— Да, на два года меня старше, — киваю я.

— Горе какое… А что случилось?

— Несчастный случай, Алевтина Ивановна.

— Ой, беда-беда… — вздыхает она. — Ну что же поделать… Некоторые оценки невозможно исправить… Не горюй, Егор… Я тебе соболезную.

— Спасибо.

То, что я выгляжу и держусь, как обычно, на самом деле, ничего не значит. Внутри у меня бушуют снежные ураганы и дуют студёные северные ветры. Сегодня в двенадцать на новом кладбище состоится погребение Айгуль… Так что после второго урока я смоюсь. А может, и после первого. Как настроение будет…

— Я, собственно, две вещи хотела тебе сказать, — продолжает после паузы директриса. — Во-первых, вопрос с экзаменами окончательно решён, можешь расслабиться, сдавать не будешь. А, во-вторых, спасибо. Мне лично Ефим Прохорович звонил. Я его давно знаю, ещё по школьным делам, он же из наших, из педагогов. Звонил и поздравлял с наградами. Наша школа опять стала лучшей в городе и, возможно, окажется первой и в областном смотре. Сказал, что во многом это произошло благодаря твоим горячим пожеланиям. Так что, Егор, хочу сказать, что я очень рада, практически счастлива. Но радуюсь я не потому, что снова вырвала победу, как сказал Захарьин, а потому, что не ошиблась в тебе. Я знала, что ты будешь биться за свою школу до самого победно конца. Молодец. Мы сегодня решили с педагогическим коллективом повесить твою карточку на стенд «Ими гордится школа».

— Карточку? — рассеянно переспрашиваю я, не врубаясь, о чём речь.

— Да, фотографию. Так что зайди, пожалуйста, в фотосалон и снимись на доску почёта. Посерьёзнее только, понял?

— Понял, сделаю.

— Ну всё, иди, а то на урок опоздаешь. Тебе во сколько на кладбище?

— К двенадцати.

— Если будут спрашивать, скажи я разрешила уйти.

— Да, спасибо большое…

— Давай-давай, иди…

После второго урока я выхожу из школы, перехожу через дорогу и приближаюсь к гостинице. Сегодня первый по-настоящему летний денёк. Солнце хорошенько припекает, и в костюме даже жарко. В тени ещё прохладно, ветер прохладный. Ну, собственно, так, наверное, и должно быть.

В воздухе чувствуется мелкая пыль и пыльца. Такое чувство, будто руки и глаза в пыли… Хотя, с глазами, возможно, совсем другая история… На стоянке стоят две машины такси. Толстопузый и совершенно не эмпатичный шофёр заламывает цену, готовясь выдать сентенцию вроде «не хочешь — не бери», но я соглашаюсь, не торгуясь.

Едем на Южный. Зелени ещё мало и после зимы всё выглядит неухоженным и печальным. Кузнецкий громыхает грузовиками и несущимися, точно сумасшедшими трамваями. За военкоматом сворачиваем направо. А вон и моё «Русское поле». Надо будет заехать на обратном пути, навестить тётю Любу. Правда гостинца нет … Ну да ладно, просто так, посмотреть на неё и на Зинку.

Дорога ведёт через железнодорожный переезд и врезается в частный сектор. Старый, наверное, ещё довоенный. Таким вот и должен быть путь на погост, напоминающий о бренности бытия. Покосившиеся, громоздящиеся друг на дружке домишки, чёрные крыши, чёрный дым из труб, избёнки, вросшие в землю по самые окна.

Таксист останавливается на большой площади у открытых решётчатых ворот. Ждать отказывается и, нервно газуя, уносится прочь, будто боится, что, если задержится здесь хоть на минутку, то уже никогда не вырвется из этого царства мёртвых.

Я прохожу в ворота и осматриваюсь. Кладбище молодое, пока ещё неухоженное, как дикое поле. Хотя здесь, у ворот всё вполне прилично — асфальт и порядок. Вот могилы ветеранов и выдающихся людей.

Аллея с огромными гранитными памятниками, скульптурами и барельефами в честь безвременно почивших криминальных героев ещё не появилась, с десяток лет придётся подождать. Хотя вон тот гигантский холм, заваленный начавшими выцветать богатыми венками, возможно принадлежит Пеше Богдановичу. Принадлежит… Слишком мало принадлежит нам на самом-то деле. Слишком мало…

Я сажусь на лавочку, залитую солнцем, и жду. В небе кружат стаи ворон. Пахнет сыростью, весной и смертью.

Пришедших проститься с Айгуль немного. Если бы хоронили Цвета, тут бы, наверное, полгорода было. Венки речи, водка, делёж влияния. Хорошо, что к Айгуль это не относится. Цвет мрачно кивает, молча жмёт руку и идёт вслед за «Пазиком» с окнами, завешанными плюшевыми занавесками.

Его окружают серьёзные и пытающиеся скорбеть братки. Я смотрю на почерневшую заплаканную женщину. Это её я видел в доме Киргиза. Должно быть, его мать и тётка Айгуль. Кажется, для неё это действительно потеря. Она не голосит, не причитает, но и не стирает льющихся слёз.

Оркестр из нескольких затрапезного вида музыкантов, пропитанных спиртом не очень стройно выдувает траурные звуки. Сейчас, в смысле в будущем, никаких похоронных оркестров больше нет, а сейчас, в смысле сейчас, они довольно часто идут за гробами и оглашают округу печалью.

Автобус останавливается и из него выносят две табуретки. Потом некрасиво и не благоговейно вытаскивают гроб, обитый малиновым плюшем, и крышку с чёрным атласным крестом. Крышку ставят на асфальт, привалив к Пазику. Священника нет. Оркестр смолкает, и все немногочисленные участники прощания подходят к гробу.

Странное действие. Неорганизованное, неупорядоченное и неосознанное. Нет никакого плана и, кажется, всё подчиняется инстинкту, такому же, как первый крик, как первый секс…

Четверо здоровенных гробовщиков, не обращая внимания на нас, на скорбь и на близость вечности, переговариваются между собой, скалят зубы и кажутся максимально отстранёнными от происходящего.

Я смотрю на то, что осталось от Айгуль. Жёлтый пергамент кожи, подвязанная платком челюсть, дешёвые кружева, связанные марлей руки.

— Развяжите! — шепчет кто-то. — Надо ей ручки развязать и ножки.

Ручки и ножки… Какая-то старушка наклоняется над гробом и развязывает узлы. Потом она достаёт из кармана иконку и вкладывает в руки Айгуль. Наклоняется и прикасается губами ко лбу, а потом несколько раз крестит её и что-то шепчет.

Со святыми упокой…

Будничные мордовороты, получив сигнал от Цвета, накрывают гроб крышкой и вбивают четыре гвоздя. Буднично, будто трудятся в столярной мастерской. Взяв подготовленные полотенца или, не знаю, что это, они несут гроб мимо свежих могил. Бодро и даже лихо опускают его в приготовленную яму и хватаются за лопаты.

— Подождите, — останавливает их Цвет и, наклонившись, берёт в руку горсть чёрно-жёлтой, смешанной с глиной земли.

Подойдя к краю, он бросает землю вниз, и она со звонким стуком бьёт в крышку гроба. Как в барабан, думаю я, а потом, когда подходит моя очередь, повторяю то же самое. Пусть земля будет тебе пухом. Так шепчут старушки.

Могильщики бойко и бодро, словно сдают нормы ГТО, засыпают яму и прихлопывают лопатами холмик. Из него торчит деревянный крест. Сверху кладутся пластмассовые венки и живые цветы. Цветов, впрочем, немного, всего одна охапка, привезённая Цветом. Белые гвоздики.

— Поедешь на поминки? — тихонько спрашивает он, наклонившись к моему уху.

— Посижу здесь немного, — так же тихо отвечаю я.

Он кивает.

— Ладно, подтягивайся, если что. Мы в «Кавказкой кухне» будем.

— Хорошо.

Постояв немного, все уходят. А я остаюсь. Сажусь на лавочку у соседней могилы. Она, похоже, прошлогодняя. Холм провалился, металлическая пирамида сложной формы со звездой на вершине наклонилась, как пизанская башня, а вот лавочка стоит, как влитая.

Я сажусь лицом Айгуль. Сижу и смотрю. Ни о чём я не думаю, не вспоминаю моменты, не размышляю о вечности. Просто сижу, как воробей, пригревшийся на солнце. Оно движется по небу, а я даже не шевелюсь. Времени проходит довольно много. Может быть, час и, возможно я даже проваливаюсь в дремоту, потому что не замечаю, как здесь появляется человек.

Он стоит и тоже смотрит на свежую могилу, а потом поворачивается ко мне лицом. Да я уж и так знаю, кто это. Киргиз, разумеется. Мы смотрим друг на друга, а потом я снова перевожу взгляд на могилу. Если честно, я сейчас ничего к нему не испытываю — ни злости, ни ненависти, ни желания убить. Будто это и не он, а призрак чего-то несуществующего.

— Х*ли ты сюда припёрся, — хрипит он, и мне становится ясно, что, в отличие от меня, он преисполнен страстей. — Доволен? Радуешься? Смотришь на плоды рук своих? Сука!

Не хочется вступать с ним в перепалку, но я против воли начинаю заражаться его яростью. Айгуль бы это, наверное, не понравилось, но я не совершенен. Даже наоборот. Я соткан из пороков, и гнев, внезапный, разрушительный, беспощадный — одна из терзающих меня бед.

— Заткнись, — кое как сдерживаясь, говорю я. — Не тебе брызгать ядом на этой могиле. Тебе бы землю грызть да слезами умываться, а ты вон попранную справедливость изображаешь. Не хотел говорить такое на могиле Айгуль, но рано или поздно я тебя убью. Не сейчас, потом, но не сомневайся, я слов на ветер не бросаю.

Лицо его перекашивается от злобы, дикая ярость захлёстывает и заставляет дрожать. Гнев и злость получают над ним полную и безраздельную власть. Он приступает ко мне, готовясь наброситься и, возможно, кто его разберёт, впиться зубами мне в горло.

Глядя на это, я совершенно не испытываю беспокойства. Я испытываю воздушную лёгкость, вдруг наполняющую моё тело. И я вижу будущее. Пусть не очень далеко, всего на несколько мгновений вперёд, но всё же вижу.

Я вижу, как легко уклоняюсь от удара и демонстрирую поистине молниеносную реакцию. Вижу, как пригнувшись и свернувшись пружиной, перемещаюсь и, оказавшись там, где противник меня не ждёт, наношу серию ударов, а потом снова оказываюсь в неожиданном месте. Я жалю его, причиняя боль и жестоко уязвляя гордость.

Мне открывается эта великолепная картина и единственное, что меня огорчает, то что схватка происходит над гробом Айгуль. Впрочем, возможно, в том, чтобы сделать всё у неё на глазах, как раз и кроится смысл.

Не знаю как, но то что я представлял мгновенье назад я повторяю с исключительной точностью. Враг хрипит от бешенства и злости, а я наношу удар за ударом, причиняя новую боль. И вот в момент, когда я готов отправить его минимально в нокдаун, я вдруг сам испытываю острую боль. В районе затылка. Что за хрень, успеваю подумать я, и мир гаснет. Наступает полная темнота.

Когда я открываю глаза, темнота не рассеивается. Я касаюсь глаз рукой. Глаза на месте, никто, кажется, их не выколол. Уже неплохо. Выставляю руку и пытаюсь понять, где я. Кажется не в гробу, иначе это был бы очень просторный гроб.

Я лежу, подо мной твёрдая поверхность. Болит голова. Пахнет землёй, табачным перегаром и затхлостью.

Ощупываю поверхность на которой лежу. Грубые доски. Приподнимаюсь… Так… Ага, подо мной дощатый пол. Встаю на ноги и, вытянув перед собой руки, медленно иду вперёд. Утыкаюсь во что-то мягкое… Похоже на одежду, угу, это кажется ватные фуфайки. Да, точно. Два ватника, висят на крючках. Это вешалка… Хорошо.

Нащупываю стену. Гладкая, похоже сделана из ДВП. От влаги его выгнуло крупными пузырями. Иду вдоль стены и нахожу дверь. Дёргаю, пытаюсь открыть, но она, кажется, запертой. Ладно… Шарю рукой по стене и, о, чудо, нахожу выключатель.

Щёлк и… да будет свет, сказал электрик… Становится светло. Я жмурюсь, в первое мгновение глазам больно, но они быстро привыкают. Я стою внутри небольшой бытовки. Вешалка, пустой стол покрытый газетой, эмалированная кружка, топчан, заваленный тряпьём, табурет. Ещё один табурет. Лопат и другого инструмента нет. Заглядываю под лежанку. Только пыль клочьями.

На стене плакат. Рука, состоящая из пяти разноцветных лент, держит горящий факел. На нём символ Олимпиады. Кремлёвская башня, составленная из полос, символизирующих беговые дорожки. На заднем плане кремль и золотоглавая Москва. Вселяющая гордость надпись гласит: «Москва столица игр XXII Олимпиады».

Итак, что мы имеем? Пока я собачился с Киргизом, кто-то подкрался и долбанул меня по затылку. Я осторожно ощупываю голову. Да. На затылке волосы в запёкшейся крови. Больно кстати. Прикосновение болезненное, да и вообще, голова болит. Гудит, как чугуняка.

Значит долбанули по затылку и вырубили. Очевидно, это было спланировано. Так что гнев Киргиза, мог быть постановочным, хотя и не факт… И вот я здесь, в темнице. Я подхожу к выключателю и вырубаю свет. Незачем сигнализировать о своём возвращении из небытия.

Двигаясь вдоль стены, я подхожу к окну и раздвигаю плотные занавески. За окном темно. Не абсолютная темнота, конечно, но огней не видно. И звёзд нет… почему? Я приглядываюсь и замечаю на стекле капли. Дождь… А ещё замечаю решётку, защищающую окно.

Нащупываю ручку и раскрываю узкие створки. Внутрь врывается свежий воздух, прохладный и влажный. Я протягиваю руку и пробую пошевелить решётку. Прикручена намертво, даже на миллиметр не поддаётся. Мне приходит в голову, что я дёргал дверь на себя, но не попробовал толкать в другую сторону.

Разумеется, в процентах вероятность того, что она заперта, составляет девяносто девять целых и девять, девять, девять, девять, девять… после запятой. Но проверить, всё-таки стоит. Я возвращаюсь к двери, пересекая помещение и по-прежнему держа руки вытянутыми.

Глаза привыкают к темноте, но свет снаружи почти не попадает, поэтому нихрена практически я не вижу. Я нащупываю дверь, нахожу ручку и берусь за неё. И в этот момент она резко открывается.

Передо мной возникает чёрный силуэт человека. Твою дивизию! От неожиданности и, чего уж там, с перепугу, а также подчиняясь инстинкту и движимый условными рефлексами, я превращаюсь в могучий таран, бронебойное орудие и сваеукладчик, и наношу максимально сильный удар головой. Раздаётся хруст и слабый стон.