9. Сангиус! Сангиус!

Не мешкая ни секунды, я изо всех сил отталкиваю, стоящего передо мной человека и выскакиваю из вагончика. Делаю пару шагов и… останавливаюсь… В мокром сумраке ночи всё же видимость гораздо лучше, чем в бытовке. И, разумеется, я замечаю несколько человек, стоящих вокруг.

— Эй, ты куда это разогнался? — раздаётся насмешливый голос.

Голос хриплый и низкий, но мне кажется, принадлежит он женщине. Я бросаю быстрый взгляд. Их всего восемь, и один стонет, ползая по земле. И ещё где-то рядом должен быть Киргиз… Значит, десять… Почему его нет, кстати?

— Где Киргиз? — спрашиваю я, с трудом разлепляя губы и пытаясь получше разглядеть этих людей.

Во рту пересохло и язык почти не слушается, но я заставляю его шевелиться. В груди снова закипает злость. Что за маскарад? У них чёрные плащи с капюшонами. Серьёзно? Это прикол такой?

— Где Киргиз? — повторяю я.

— В тебе много ярости, — скрипит голос. — И это хорошо. Это то, что мне надо. Я заберу её всю, всю твою ярость! Давайте, порочные рабы ночи, выбейте из него ярость, но не смейте забирать жизнь. Eius vita ad me pertinet! Вперёд, чёрные братья. Deinceps!

Это звучит так же тупо, как тот чувак из ютубчика, который «ломай меня полностью». Впрочем, я не успеваю поразмыслить над тем, что это за хрень, потому что порочные братья, или кто они там, набрасываются на меня и начинают дубасить деревянными кольями. Впрочем, делают они это непрофессионально и даже неумело, поэтому жизненно-важные органы, мне удаётся уберечь. Но, в любом случае, приятного в этом нет ничего.

Несколько раз они сами вскрикивают и матерятся, попадая друг по дружке. Что за бредятина вообще! Совершенно ясно, что это не урки, а ряженные клоуны. Сраные реконструкторы. Инквизиторы, мля. Было бы их чуток поменьше или без палок хотя бы…

Я падаю на землю и они расступаются.

— Сознание потерял, — тяжело дыша, говорит один из моих палачей.

— Сorruit in terram! — торжественно объявляет скрипучий. — Верните его в вагончик! Но на этот раз свяжите, потому что он слишком дерзок, и его Ид слишком неукротим.

Ид? Серьёзно? Это что-то из психоанализа вроде. Меня скручивают и заносят обратно в бытовку, кладут на пол и обматывают верёвкой. Они практически превращают меня в кокон, но не могут завязать ни одного нормального узла. Эти ребята явно не скауты.

— Брат Куспис, возьми непосвящённого и вместе с ним сторожите это тело.

Кто-то несильно пинает меня в живот.

— Нос мне сломал, сука…

— Ничего брат, Ултор, ты ещё насладишься страданиями виктимы.

Похоже, из дурки был массовый побег. Иначе, я просто не знаю, чем это можно объяснить…

Все расходятся и оставляют меня в покое. Я лежу, опутанный верёвками у лежанки, головой к двери. Мои стражи садятся на табуретки к столу.

— Выключи свет, — говорит один из них.

Второй встаёт и, подойдя к двери, щёлкает выключателем. Потом возвращается за стол. За окном становится чуть светлее, должно быть, луна вышла. Стало быть, и тучи растащило.

— А что значит Куспис? — спрашивает тот, кто ходил выключать свет. — Почему тебя зовут братом Кусписом?

— Это значит остриё, лезвие, — горделиво поясняет он и чиркает спичкой. — Латынь. Тебе придётся подучить малёха. Драп будешь?

— Что-то не хочется…

— Да ладно, чё ты, на дёрни. Это инфернальный огонь в твоей руке. Магистресса одобряет.

До меня долетает облачко дыма, пахнущего немного коноплёй, немного запаренным берёзовым веником и очень сильно коровьим навозом.

— Хорошо, да? Да ты не ссы. Всё нормально будет. Сегодня вообще церемония торжественная, так что тебе повезло, что акцепт на сегодня назначен.

Парень закашливается, видать глубоко вдохнул дым этого коровяка. Тот, который бывалый, именуемый Кусписом, начинает ржать.

— Продирает, да?

— Ага, — соглашается новичок, откашлявшись. — А ты значит здесь сторожем работаешь?

— Точно. Наслаждаюсь, можно сказать, близостью к смерти.

— И что, один на всё кладбище?

— По штату да, только один сторож в смену, но по факту вдвоём с Ипатычем. Он, копщик, здесь прям и живёт, в бытовке копщиков. У него погоняло знаешь какое? Ипат-копат.

Он снова ржёт.

— Бомжара. Но прижился. Копает вообще отлично.

— А он не появится? Или он из наших?

— Не, он не появится. Я ему поллитровку дал. До утра будет мёртвым, а потом оживёт.

Какое-то время они молчат. Куспис глубоко затягивается и выдыхает свой смердящий дым.

— А тебя как по-настоящему зовут?

— Куспис. Других имён у нас нет. Тебя сегодня тоже нарекут.

Снова замолкают.

— А ты чем помимо кладбища занимаешься? — допытывается молодой претендент.

— Я в институте культуры доучиваюсь. На культурно-массовом. А ты?

— Я в универе. На юридическом. А ты как в… ну… в организацию попал?

— Да, — начинает Куспис и замолкает. — Из-за бабы, в общем… Она сукой оказалась, а видишь как, выходит мне этого и надо было…

— А что сегодня такое, почему церемония особая?

— Сегодня знаменательный день, вернее ночь! — довольно провозглашает Куспис, и я отмечаю, что его речь становится более развязной. Должно быть из-за воздействия той штуки, что он курит.

— Почему? — удивляется новичок.

— Потому что сегодня к нам присоединится Блуждающий Жнец.

— Это кто?

— Блуждающий Жнец? Ты не знаешь? Блуждающий жнец — это эмиссар Чёрного дракона. Он единолично может решить, принимать какой-то ковен в орден или нет. Поэтому, вполне возможно, после сегодняшней ночи мы станем частью чего-то большого.

— Частью Чёрного дракона? Ого…

— Вот именно! Только представь! Ты можешь сразу вступить в могущественный орден.

— Обалдеть! — соглашается соискатель.

— В этом случае мы будем иметь такой же вес, как Новосиб и сможем создавать собственные звенья и принимать под своё крыло новые ковены уже без жнеца. Только, чтобы доказать, что мы достойны, сегодня придётся постараться. Для этого и нужна виктима.

Виктима — это, судя по всему, я. Интересно, какую роль в этом всём играет Киргиз? Как он это всё подстроил? Может, это он тайный глава местной ячейки? Нет, там магистресса какая-то… А может, он Блуждающий жнец? Как раз из Новосиба приехал…

— Только, — понижает голос уже изрядно обкуренный адепт зла, — придётся идти до конца. Понимаешь? Нужна кровь…

Капец, они, похоже не только курят, но ещё и втирают себе что-то очень забористое. Молодые ведь пацаны, студенты. Жесть. Чёрный дракон — одна из нескольких сект, насколько я помню и просуществовала она чуть ли не до конца девяностых. В Союзе пять-семь подобных было.

И вроде никого даже не посадили. Куча трупов, по всей стране, так ни на кого и не повешенных… Блин, точно не помню, я этой хренью не особо интересовался. Но у них конспирация была очень сильная, круче чем у Ильича… Это точно.

— Слушай, — продолжает интересоваться новичок, проявляя упорство журналиста, почуявшего сенсацию, — а правда, что нужно… ну… с магистрессой сношаться?

— Для тупых овец это сношение, а для нас — открытие горящего тоннеля и соединение с чёрным огнём. И да, правда. Без этого нельзя вступить в ковен.

— Ты прости, конечно, но так-то она не очень… ну, не красавица… А вдруг не встанет?

— Исключено. Ты будешь хотеть её больше всего на свете. Она в этот момент будет не человеком.

— И что… все будут смотреть?

— Все будут смотреть и участвовать.

Брр… мерзость какая… Так, надо как-то выбираться. А то они уже на кровушку мою облизываются. Упыри хреновы. Да и с обрядами у них как-то напряжённо всё.

— Мужики… — слабым голосом почти шепчу я, — дайте водички… Умираю…

— Не подохнешь, — весело и иронично отзывается Куспис, сучёнок.

— Если помрёт, и из-за этого сорвётся обряд, — замечает новичок, — магистресса, наверное, расстроится.

— Расстроится? — переспрашивает Куспис со смешком. — Да она нас вместо него использует, вернее тебя, ты же ещё не посвящённый.

Он хохочет.

— Так себе перспектива. Может, лучше дадим ему попить?

— Ну дай, если такой сердобольный. Вон, на плитке чайник.

Парень встаёт, подходит к двери, включает свет, потом шагает в дальний угол, где на тумбочке стоит плитка. Он берёт чайник, болтает им, проверяя, есть ли в нём вода, и несёт мне.

— Помоги присесть… — шершавым голосом хриплю я.

Он ставит чайник на пол и, наклонившись ко мне, пытается привалить меня к стене.

— Развяжи, — тихо шепчу ему на ухо, пока он меняет моё положение в пространстве. — Не бери грех на душу. Убьют меня.

— Да выключи ты свет! — распоряжается кладбищенский сторож. — А то прям на виду у всех.

Любопытно, у кого у всех? Он мертвецов имеет в виду?

Будущий юрист выполняет распоряжение, а потом, наклонившись ко мне, пытается развязать завязанный на бантик узелок. Это просто, и у него получается. Но вот размотать руки задача уже не самая простая.

— Чё ты там с ним возишься? — недовольно спрашивает Куспис.

— Да, пытаюсь его усадить, чтобы не захлебнулся, кода пить будет.

— Да, похеру, пусть захлебнётся. Всё равно подохнет скоро.

— Так он же виктима, — с недоумением заявляет будущий юрист.

— А, точно… Ну, ё-моё! Бляха! Придётся вставать. Где вы тут…

Он подходит и наклоняется ко мне. К этому моменту мои руки уже оказываются свободными.

«Удар по ушам выполняется кистями рук со сложенными пальцами так, чтобы они приняли чашевидную форму.

Последствия ударов:

Лёгкий удар — сотрясение вестибулярного аппарата и, как следствие, потеря ориентации; Удар средней силы — болевой шок, потеря сознания; Сильный удар — болевой шок, могут лопнуть барабанные перепонки, возможно внутреннее кровоизлияние с летальным исходом».

— Иди сюда… — бормочет Куспис. — А чё это такое… А чё верёвка…

Он не успевает договорить, потому что я выбираю удар средней силы, но, поскольку не до конца уверен насколько средний отличается от сильного, хлопаю скорее сильно, чем средне. Ещё и размахнуться как следует не удаётся, приходится, в общем, лупить со всей дури.

Надеюсь, до кровоизлияния не дойдёт. А вот потеря сознания — это хорошо, то что нам нужно.

— Вижу, в последний момент Господь сжалился над тобой, — говорю я студенту-юристу, — и оградил от падения в эту бездну. Давай, скорей помоги снять верёвки с ног.

Он добросовестно помогает.

— Я журналист, — шепчет он. — Веду расследование…

— А главред в курсе? Что-то я сильно сомневаюсь… Ладно. Потом расскажешь.

Я вскакиваю и едва не падаю.

— Твою дивизию…

— Что?

— Ноги затекли. Сейчас…

Сажусь на пол и начинаю их тереть и бить кулаком. На бедном моём теле места живого нет, а я снова его наказываю. Наконец, горячие иголочки разбегаются по мышцам. Я снова поднимаюсь и потихонечку начинаю двигаться, делая неуверенные шаги.

Открываю дверь, прислушиваюсь, высовываю голову и осматриваюсь. Вдыхаю свежий ветер. Ух-ты, луна-то какая полная. И светит ярко. Это нехорошо — нас будет издалека видно… Но облака тоже имеются. Ветер усилился и теперь гонит по небу обрывки туч.

— Ты знаешь, где мы? — тихо спрашиваю я. — Где главный вход?

— Знаю, — кивает он и показывает рукой, — там административное здание, и за ним ворота. Минут пять отсюда. Но идти по дороге небезопасно…

— Хорошо. Как только вон то облако закроет луну, сразу выскакиваем и бежим. Когда снова выглянет, падаем и лежим между могилами до тех пор, пока опять не спрячется. Ферштейн?

— Да, — кивает он.

И мы бежим, как чёрные пантеры, сливающиеся с ночью и не отбрасывающие теней. Мы сами становимся тенями, скользящими между надгробий и свежих земляных холмов. Запинаемся, но не падаем, а возносимся над землёй в бешеном желании избежать участия в жутком ритуале.

Луна, как осветительная бомба, накрывает всё кладбище сияющим серебром, и мы падаем ничком. Во, как напугали сектанты проклятые. Луна исчезает и мы бежим дальше.

Добираемся до административного здания. Предательский спутник Земли снова озаряет погост белым светом и мы вжимаемся в тёмную стену. И в этот момент до меня доносятся звуки торопливых шагов. И приглушённый голос:

— Магистресса! Виктимы нет!

— Что это значит? — гневно скрипит она.

— И непосвящённого нет, а брат Куспис валяется на полу и у него из ушей кровь идёт…

Сколько их здесь? Если они без дубин и их не больше четырёх… ну ладно, пяти, думаю, я их обезврежу. В эту же секунду я слышу топот ног и гомон. Блин! Все они что ли тут?

— Они где-то здесь, они не могут уйти далеко! Слишком мало времени прошло!

Голоса и шаги приближаются к нам. Жуть! Я киваю моему спутнику и двигаюсь, прижимаясь спиной к спине. Он следует за мной. Мы пытаемся отойти от голосов на более приемлемое расстояние. Но они, как на зло, идут ровнёхонько за нами.

Мы идём по периметру здания.

— Ищите! — гневается предводительница. — Они здесь! Переверните всё! Быстро! Время уходит!

— Да, магистресса, конечно. Они здесь, поблизости. Если бы они ушли, мы обязательно бы их увидели.

Блин! Голоса раздаются с двух сторон от нас! Они идут навстречу друг другу и сейчас обязательно нас увидят! Десять, девять, восемь… Спина моментально становится влажной. Японский городовой… Так, вот входная дверь. Конечно же, закрытая… Я нажимаю на ручку и… О!!! Дверь беззвучно открывается. Мы проскальзываем вовнутрь. Уфф….

Крадёмся в сторону коридора, подальше от двери, потому что в любой момент эти люди тоже смогут её открыть. Мы заскакиваем в первый же кабинет. Здесь стоит два письменных стола и на каждом из них стоит по телефону.

Я закрываю дверь и… волосы встают дыбом, потому что за дверью обнаруживается штыковая лопата и теперь она падает на пол, и через полсекунды создаст шум и грохот. Я резко подаюсь вперёд и подхватываю лопату.

Фу-у-у…. На лице выступают бисеринки пота…

— Держи, — шепчу я и протягиваю инструмент своему спутнику, а сам тихонько поднимаю телефонную трубку и, подгоняя циферблат, набираю номер Куренкова. Ну же, хватит отдыхать, займись делом!

Но Куренков не получает мой летящий через толщу расстояния вызов.

— Проверьте каждый закуток! — резко кричит кто-то и небольшое административное здание заполняется топотом и шумом.

Я выпускаю телефонную трубку из руки, и она летит вниз…

— Наставь на меня лопату, — шепчу я студенту, — Давай, припри меня к стене. Ясно?

Он молча кивает и в этот момент распахивается дверь и в комнату врываются преследователи. Они резко замолкают и разыгрывается немая сцена.

— Он развязал верёвку, — объясняет будущий юрист, — но в темноте этого было не видно. Попросил пить и брат Куспис наклонился, чтобы проявить милосердие. А этот… он напал и ударил. И тут же выскочил за дверь. Я нашёл лопату и побежал за ним. Я видел, как он вошёл в здание и тут его нашёл. Хорошо, что вы появились. Я уж не знал, что с ним делать.

Молодец студент, мозги работают…

Включается свет и я вижу перед собой несколько человек в тёмно-коричневых монашеских балахонах. Главная у них баба, как раз, эта самая магистресса, наверное. Выглядит она действительно не очень. Чёрные волосы, глаза навыкате с большими чёрными кругами вокруг. Большие жабьи губы искривляет брезгливая улыбочка. Странная, несвежая, измученная запорами и странными мыслями психопатка. Так бы я охарактеризовал эту «харизматичную» повелительницу секты.

— Молодец, непосвящённый. Это большой плюс в твоё личное дело. А Куспису урок, как проявлять милосердие. В следующий раз будет умнее. Если жив останется.

Личное дело? Серьёзно? У сатанистов есть личные дела? Прости меня, Господи, что я здесь делаю…

Меня вытаскивают на середину кабинета и тоже рассматривают. Магистресса, судя по блеску в глазах, остаётся довольной увиденным. Она подаёт сигнал и мне на шею накидывают петлю из толстой верёвки. На руки тоже.

— А! — вскрикиваю я. — Вы что творите, уроды! Меня видела здесь куча людей. Завтра они сюда вернутся и такого вам понаделают!

— Пусть понаделают, — скрипучим голосом смеётся магистресса. — Даже интересно понаблюдать. Они что, все могилы перекопают?

Все глумливо смеются.

— Так, тащите его к жертвенному камню! — прерывает веселье атаманша. — Время уходит, и Блуждающий жнец ждёт.

— А он что, пришёл уже?

— Ему не нужно приходить, Чёрный дракон и так здесь. Всегда!

Она исторгает из себя короткий жуткий вопль, и меня выволакивают из административного здания. Тянут за верёвки, как буйного, но обещающего большую прибыль раба.

Мы идём минут десять в полной тишине. Сосредоточенно и довольно быстро. Проходим мимо вырытых ям, могил где ещё никто не похоронен. Какое-то время двигаемся по полю и заходим в маленькую рощицу с редкими деревьями.

За ней внезапно оказывается глубокий овраг и мы спускаемся прямо в него. Здесь меня ждёт неожиданность. На небольшой площадке с утоптанной землёй я, наконец, вижу Киргиза. Только он никакой не жнец и вообще не член секты. Он лежит на грязном, видимо выкопанном из могилы гробу.

Гроб этот водружён на строительные козлы. Киргиз лежит на животе, спустив руки и ноги по сторонам этого гроба. К его рукам и ногам привязаны грубые верёвки, такие же, что сейчас на мне. Верёвки эти туго натянуты и другими концами привязаны к колышкам, вбитым в землю. То есть, можно сказать, что Киргиз растянут, как палатка.

Рядом в земле вырыта продолговатая яма, символизирующая, должно быть, могилу. В ней пылает огонь.

Меня ставят напротив Киргиза так, что костёр оказывается между нами. Верёвки, привязанные к рукам, мои мучители прикрепляют к верхушкам молодых согнутых берёзок. Деревца разгибаются и весьма ощутимо натягивают мои руки.

Верёвку с головы снимают, но зато привязывают две таких же к ногам и тянут ноги в стороны.

— Эй! — ору я. — Ку-клукс-клан! Вы чего творите!

Но на меня никто не обращает внимания. Просто и сосредоточенно, они делают свою работу. В этом спокойствии и уверенности я вижу крайне неприятный знак.

Я становлюсь похожим на рисунок Леонардо да Винчи, как человек с расставленными руками и ногами, вписанный в круг. И мне делается жутко. Покончив с привязыванием, сектанты встают полукругом вокруг костра так, чтобы видеть меня и Киргиза. Ну вот. Капец. Не ожидал я, что буду вместе с ним принимать мученическую смерть.

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его! — кричу я не ради того, чтобы позлить этих дебилов, но в искренней надежде на спасение. — И да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога!

Твари начинают шипеть. Действует моя молитва! Хоть бы все они сгорели на месте! Вспыхнули бы и превратились в пепел… И почему я такой дурак, не учил молитвы, когда бабушка велела? Дальше-то я слов не знаю…

— Заткните его! Снесите ему голову! Забейте угли ему в пасть!

— Тихо! — раздаётся вдруг негромкий, но звучный голос.

Трубный. И от этого голоса становится ещё тревожнее, он пробирает насквозь. Все оборачиваются на звук и видят ещё одного человека в балахоне. Он медленно спускается в овраг. В его руке факел, а на лице под капюшоном белая тряпичная маска. Ну чисто ку-клукс-клановец, честное слово.

— Тихо, — повторяет он и по толпе пробегает шепоток.

— Жнец, жнец, жнец, жнец, — шепчут уста сектантов.

Он подходит и встаёт напротив полукруга, с другой стороны костра.

— Начинайте, — повелевает он.

Магистресса что-то шепчет стоящему слева от неё пареньку, и он тут же бросается ко мне. В его руке я замечаю кривой нож. Неужели? Он хватается за ворот моей рубашки и, подсунув под неё нож, в один момент вспарывает и рубашку, и импортный, купленный по блату пиджак.

Холод майской ночи лижет мою грудь, а этот урод легко проводит остриём ножа от шеи до пояса брюк, оставляя красную влажную линию. Тварь.

Сделав это, бес возвращается в строй. Тогда вперёд выходит магистресса и выкрикивает какое-то слово. Совершенно нечленораздельное. Потом она повторяет его и начинает медленно раскачиваться вправо и влево. И снова повторяет. Снова и снова. Это длится несколько минут. Монотонное покачивание и выкрикивание одного и того же слова, возможно, на древне-арамейском языке.

Вдруг это действие прекращается, и в её руках появляется чаша, похожая на спортивный кубок. Кто-то из бойцов передаёт её ей. Эта баба делает несколько больших глотков и снова что-то выкрикивает. Потом она подходит ко мне и начинает раздеваться.

А чаша, тем временем, отправляется по рядам. Все, к кому она попадает, делают несколько глотков и передают дальше. Магистресса сбрасывает всю одежду и остаётся совершенно голой. Ужас. Кожа да кости. Её тело покрыто жуткими татуировками и кожа во многих местах пробита кольцами и гвоздями. Страх, одним словом.

Толпа последователей раскачивается и монотонно произносит какую-то белиберду. Со своего места мне не очень хорошо видно Киргиза, но его дикий взгляд я вижу отлично. В другое время я бы многое отдал, чтобы увидеть его в таком состоянии.

Раздевшись, магистресса начинает извиваться передо мной в жутком медленном танце. Жнец тоже приближается к нам. Встав рядом, он тихим голосом обращается к извивающейся бабе:

— Руфь, какого хрена ты делаешь? Это что за церемония? Откуда ты это взяла?

Но она не отвечает, её глаза светятся безумием. Кажется, напиток имеет большую силу. Что-нибудь из мухоморов, возможно.

Не обращая внимания на слова жнеца, магистресса бежит на другую сторону, к Киргизу, и начинает отплясывать там. Толпа выкрикивает какой-то непонятный лозунг, а предводительница поднимает с земли длинный шест с металлическим наконечником. Она делает знак и трое последователей приближаются к ней.

Они принимают пику из её рук и нацеливают на задницу Киргиза. У меня возникает ощущение, что они собираются насадить его на этот трёхметровый шампур. Твою ж дивизию…

Жнец возвращается на своё место, а эта ведьма снова кидается ко мне. Бедный студент. Я так понимаю, ему ещё предстоит совокупиться с этой тварью на глазах у всех. Надеюсь, я этого уже не увижу. А если мне удастся ещё раз переродиться, новую жизнь я посвящу борьбе с такой вот нечистью.

Магистресса, подбежав к огню, наклоняется и поднимает с земли стакан. Она высыпает его содержимое в костёр и пламя вспыхивает зелёным светом. Пахнет серой. Все замолкают, а эта гадина начинает выкрикивать латинские слова. Двое крепких парней подводят ко мне непосвящённого студента и вкладывают ему в руку здоровенное мачете.

— Сангиус! Сангиус! — начинает скандировать толпа.

Это слово я знаю, оно означает «кровь». Кажется эти твари хотят моей кровушки. Обидно, что шевелить могу я только головой. Очень обидно. Я бы напоследок обязательно забрал кого-то с собой. Впрочем, хочется верить, что пункты назначения у нас будут разными.

Ведьма и парни отходят к костру, а я остаюсь один на один со студентом. И между нами огромный нож. И держу его не я…

— Сангиус! Сангиус! — тихо и зловеще повторяют члены ордена.

Я смотрю в глаза студенту и не вижу в них ничего, что могло бы меня обнадёжить или утешить! Кажется, он переусердствовал с горячительными напитками. Или прохладительными, не знаю, чего они там пили.

— Сангиус! Сангиус! — разносится над оврагом.

Это слово задаёт ритм и становится незримым, но сильными и мощным каркасом действительности. На него насаживается плоть момента и дух ожидания.

— Сангиус! Сангиус!

— Хинени, хинени, — шепчу я, неизвестно откуда всплывшее в памяти.

В его глазах ужас и готовность, а ещё отрешённость и… наркотический дурман. Подлый настой из мухоморов. Его взгляд затуманен, я не вижу в нём мысли, только морок и дурман, только дикий огонь и дикие видения. Ну нахрена ж ты пил эту гадость, брат?!

Твою ж дивизию! Меня колотит. Я покрываюсь льдом. Внутри меня ледяная корка и пока ещё горячее сердце, пытающееся разбить ледяной панцирь…

Замечаю, что жнец потихоньку пятится в сторону, явно не желая оставаться, чтобы увидеть самое интересное.

— Ну же, — скрипит магистресса, — Выпусти ему кишки, брат Круэнтум, стань одним из нас. Лучшим из учеников!

— Сангиус! Сангиус!

— Брат Круэнтум, стань лучшим!

На мгновенье мне кажется, что в глазах вновь названного брата оживает мысль, но она тут же исчезает в густом тумане, и он решительно поднимает руку с ножом.

Сердце вырывается наружу, адреналин выплёскивается и вытесняет кровь, я почти задыхаюсь, хриплю и уже почти теряю контроль над разумом.

— Сангиус, брат Круэнтум! — отзывается в голове. — Нам нужна его кровь!

И брат Круэнтум резко и неотвратимо опускает оружие, с силой нанося удар…