10. Изменчивая фортуна

Он с силой бьёт ножом и воздух, рассекаемый им, стонет от мощи удара. Но удар не вспарывающий, а рубящий. Именно это меня и спасает. Слава тебе, Боже! Слава тебе, Боже!

Брат Круэнтум перерубает верёвку! Да! Одну, другу, третью и четвёртую. Он освобождает меня! По крайней мере, даёт шанс на освобождение, но им ещё надо суметь воспользоваться. Распрямляясь, деревья выстреливают листвой, как катапульты. А я тру затёкшие конечности.

— Вонзайте жало! — орёт магистресса и начинает хохотать, как полоумная. — Разорвите его потроха! Пусть остриё выйдет из глазницы!

Натурально ведьма! Она подлетает к моему спасителю и запрыгивает ему на плечи, как панночка у Гоголя. На противоположной стороне я вижу оживление. Трое с пикой примеряются и действительно хотят исполнить требования этой полоумной. Киргиз хрипит, чувствуя близкую и мучительную кончину.

Я мягко забираю мачете из руки студента и бью рукоятью в лоб магистрессы. Ужас! Её это не берёт, только веселит. Она завывает и хохочет, и мне приходится нанести ещё пару ударов, чтобы заставить её заткнуться и свалиться на землю. Вот же шабаш!

Разгневанные адепты зла подступают ко мне. Жнец медленно поднимается по склону оврага, а пикейщики настраиваются на проникновение внутрь Киргиза. И что с ними делать? Не резать, не рубить же их. Опять самооборона, мля.

Решаю пробиваться с помощью навершия рукоятки, благо оно довольно массивное. Эти бесы хоть и напились своего адского пойла, тянутся ко мне, как зомби. И также, как зомби они кажутся неповоротливыми, но настойчивыми. Я вывожу из строя одного, другого, отправляя в бессознательный сумрак. Херачу рукоятью по головам. Идите туда, где вам самое место! В появившийся прогал я выталкиваю студента и выскакиваю сам.

Зомбаки поворачиваются и с рычанием, выставив руки вперёд гонятся за мной, мешая друг другу. Рядом с костром валяется груда жердей и палок покороче.

— Хватай кол, — кричу я студенту и сам подбираю крепкую дубину.

Перехватываю нож левой рукой и, не сдерживаясь, от души херачу преследователей по бокам палицей. С другой стороны кострища раздаётся душераздирающий вопль Киргиза. Твою мать! Они всё-таки решили сделать это?

Я бросаюсь туда. Нет, он, безусловно, тварь и урод, и я сам грозил убить его, но вот такое… это просто ни в какие ворота. Это дикость какая-то.

Я обрушиваю свою дубину на спину копейщика, и он, не удержавшись валится с ног. Уперевшись в копьё кулаками с зажатым в них оружием, я толкаю остальных двух экзекуторов и рублю верёвки. Пока только с одной стороны.

К счастью для Киргиза, они так ещё и не вонзили в него копьё, а орал он больше от ужаса, когда наконечник тыкался ему в мягкие ткани, прорывая брюки. Пока я вожусь с верёвками, студент не даёт подняться остальным копейщикам, осыпая их градом ударов по бокам и ногам.

— Догони вон того и не дай уйти! — показываю я на жнеца. — Переломай ему ноги, только не убивай.

Студент бежит наверх, а я обрубаю оставшиеся верёвки и сталкиваю Киргиза с гроба. Он падает на землю и пытается двигать ногами и руками. Затекли они у него не на шутку. Между тем, магистресса с лицом, залитым кровью и поднятая на руки своими солдатами, каждый из которых в разное время был её сексуальным партнёром, показывает пальцем на меня:

— Разорвать его!

Твою ж дивизию! Судя по их рожам, ни у кого не появится и малейшего сомнения, прежде чем он начнёт исполнять распоряжение своего духовного лидера. Пожалуй, лучше отступить. Киргиз кое-как поднимается и взяв в руки полено, валявшееся здесь же, поднимает его над одним из копейщиков, извивающимся на земле.

— Только не по голове! — успеваю крикнуть я и слышу хруст костей и душераздирающий вопль.

— Отходим, — командую я. — Отступаем и отбиваемся. Они обдолбанные, реагируют медленно.

Киргиз не возражает, но, прежде чем начать выполнять мой боевой приказ, ломает рёбра второму сатанисту, покушавшемуся на его целостность.

— Брось его, — говорю я. — Надо отходить!

И мы отходим. На удивление эти упыри становятся более живыми, поэтому нам приходится отбиваться, и, лишь поломав пару-другую ключиц и рук, мы разворачиваемся и даём дёру.

Студент бьётся со жнецом, который вовсе не собирается легко сдаваться. Мне приходится прийти ему на помощь. Подбежав сзади, я хреначу его по ногам и этот сумрачный или какой он там, блуждающий, что ли жнец со стоном падает на землю. Я подхватываю его под руку и киваю студенту, чтобы сделал то же с другой стороны. Этого гада бросать нельзя, слишком ценный кадр. Надо брать, причём живым. Во что бы то ни стало.

Мы тащим его наверх из оврага, а снизу подступают одурманенные бесы с окровавленной пчеломаткой на своих руках. И как-то сами собой в голове складываются слова из песни Миши Елизарова:

Мне кажется даже, что я слышу его голос. Но это ошибка, это не он. Это автоматная очередь и усиленный мегафоном голос:

— Всем оставаться на своих местах! Ведём огонь на поражение.

Адепты нихрена не понимают и прут наверх, а отсюда сверху, навстречу им бегут зелёные человечки. Нет, не зелёные, чёрные, но сути это не меняет. Я оборачиваюсь и ищу глазами Киргиза. Но его нет, вот же хитрый хорёк. Надо было его бросить там. Жалко, что я так не могу…

Я устало опускаюсь на землю. Студент тоже. Ну а жнецу ничего другого и не остаётся. Куда он с перебитыми-то ногами денется…

— Я Игорь, — устало говорит мой спаситель и я улыбаюсь.

Всё складывается, один к одному.

— А я Егор, — говорю я сквозь смех. — Спасибо, Игорёк, что не выпустил мне кишки.

— Ёлки-палки, Егор, ты как муха на мёд или ещё на что похуже! — качает головой Куренков. — Обязательно влипнешь. У тебя прям талант влипать на ровном месте. Как такое возможно? Ты поделись, скажи.

Он протягивает мне крышку термоса с горячим ароматным кофе. Я делаю глоток и закрываю глаза.

— Роман Александрович, вы как меня нашли в этом аду?

— Да тебе хоть маячок ставь в одно место. Это ты как нашёл этот ад?

— Я вам функционера из Чёрного дракона поймал. Это не просто хрен с горы, он ходит по разным кружкам и знает гораздо больше, чем девять человек одной ячейки. У него вся организация в голове. Он реально видел дохрена кого, поэтому если его расколете, можете всему дракону ощутимо крылышки подрезать, а то нет на него управы никакой.

— Точно? Ты уверен, что он знает?

— Да, это Блуждающий жнец.

— Охренеть! Ну, Егор, ну молодец! Не ошибаешься?

— Нет вроде, не ошибаюсь. Местная ячейка ждала его, хотела в орден вступить и, чтобы доказать свою пригодность решила человеческие жертвы принести — меня и Киргиза. Не нашли его, кстати?

— Нет, не нашли.

— Ушёл козлина хитрозадый. Надо было оставить его там, но пожалел. Они хотели его пикой насквозь проткнуть. Через зад — в глаз.

Куренков ржёт:

— Как в анекдоте про достижения советской медицины?

— В каком? Когда гланды через зад удаляют?

— Ага.

— Наверное.

Мы смеёмся. Приятно посмеяться, когда всё уже позади. А вот ещё полчаса назад мне было совсем не до смеха.

— А где студент? Игорёк?

— Да там же, где и все, — пожимает плечами Куренков.

— Не-не! Они его грохнут! Это же он меня спас. Жизнью ему обязан, а вы его к бесам! Он ведь расследование журналистское ведёт. Наверняка, у него куча полезной инфы. Надо его срочно вытащить!

Роман распоряжается и за Игорем убегают.

— Так как вы меня нашли-то? Появились, как волшебники, всех разбомбили.

— Хорошо, что ты мне позвонил, — объясняет он, — а иначе ещё неизвестно, чем бы всё кончилось.

— Так вы же трубку не взяли, — удивляюсь я.

— Я взял, только позже, должно быть. Зато услышал, как тебя захватывают эти мракобесы. Они про могилы там что-то говорили, но я и проверил по своим службам откуда был звонок. Кладбище, всё понятно. Ну, а дальше дело техники, как ты понимаешь.

— Так здесь ведь площадь большая, как нашли?

— Площадь большая, — усмехается он, — но вы там так орали, что невозможно было не найти.

— Хорошо, что всё хорошо кончается, — выдыхаю я.

— Так-то оно так, но когда слишком часто, может и не сработать такое правило.

Может, конечно, но пока срабатывало…

Народ готовится к экзаменам, а я и в ус не дую. Вернее, дую, конечно, но совсем по другому поводу. У меня открытие «Олимпии».

Ну, или как-то так. Песня не советская, конечно, но из памяти её не вытравишь.

Опять всё то же. Но теперь у нас больше опыта, который, не убив в прошлый раз, сделал нас сильнее. У нас город, конечно, поменьше Новосибирска, поэтому и очень важных персон тоже меньше. Нет, неправильно сказал. Важных персон у нас едва ли не больше, а вот интересных обычных посетителей действительно в Новосибе чуток побольше.

Слухи об открытии уж давно ходили и подогревали интерес людей с деньгами. Я ведь и не знал никогда, что их не так уж и мало в наших краях. Как выяснилось не только имеются, но и покрасоваться не против. Есть у состоятельных людей желание продемонстрировать свои финансовые достижения, а сделать это, как при царе-батюшке и при надвигающемся капитализме невозможно.

Показное приобретение недвижимости и движимости весьма затруднено, как и другие способы пускания пыли в глаза. А десять золотых колец на один палец не насадишь. Вот и приходится быть «как все», а деньга, как известно, ляжку жжёт.

Поэтому вытащить из погреба трёхлитровую банку, набитую купюрами и немного посорить деньгами вполне приятное, ласкающее эго, самолюбивое дело. Ну, и мы, разумеется, совсем не против. Приходите и ласкайте.

Впрочем, есть люди, которых видеть сегодня не очень приятно. Например, генерал-майор Печёнкин. Но куда же без него родимого…

— Ну что, раскусил я тебя, Брагин? — смеётся он.

— В каком это смысле, Глеб Антонович?

— А вот, в том самом! Я сразу сказал, что ты у нас тоже откроешь свою богадельню. А я вот возьму тебя и прихлопну. А? Как тебе такой вариант? И по совокупности к твоему пожизненному сроку накину ещё годков… сто!

— Чай не в Америке, — хмыкаю я. — У нас такой номер не прокатит.

— Гляди-ка, грамотный какой. Ну что, я вижу, ты и сюда ту ж девку притащил? Решил подразнить меня, сынуля? Так я тебе не советую. Оттарабаню и все дела.

Разумеется, Лида здесь. И не только она. И Бакс здесь, и Алик и ещё некоторые ребята, зарекомендовавшие себя в прошлый раз.

А вот Антонова в этот раз нет, зато есть Кобзон. И в политическом смысле это гораздо лучше, и правильнее. Пусть именно он будет амбасадором нашего бренда.

— Друзья, — говорит Иосиф Давыдович поднимаясь на подиум с бокалом шампанского. — Теперь все мы на вопрос, как вы пришли к игре, сможем честно отвечать, через физкультуру и спорт. И это действительно так, ведь чтобы попасть в этот роскошный зал, все мы прошли через зал лечебной физкультуры. И всё это происходит на стадионе.

В зале раздаются смешки и аплодисменты.

— Но это, разумеется, шутка, — продолжает он. — А вот то, что игру со спортом роднит азарт — это чистая правда, это я знаю совершенно точно. Сегодня всем вам я желаю победы и не терять жизнелюбия.

После этого он начинает петь «Я люблю тебя, жизнь». Вот такая подводочка.

— Сынуля, — не отлипает от меня Печёнкин, — реванш сегодня будет?

— Нет, — качаю я головой.

— Придётся всё-таки вашу контору прикрыть, а организаторов — под суд.

— В таком случае, это будет означать, что вы отступили от наших договорённостей, потому что после этого вас не только в Москву не возьмут, но даже на кладбище не любое примут.

Он хохочет и треплет меня по щеке.

— Нравишься ты мне, Егор, хороший мальчик. Глупенький ещё, но хороший. Ладно, ты подумай, я бы сыграл по-крупному. Не хочешь сам, предложи кому-нибудь другому.

Он приглаживает толстой ладошкой свои как всегда несвежие волосы и, переваливаясь из стороны в сторону, не торопясь идёт к барной стойке.

— Егор, — хлопает меня по плечу Большак. — Смотри, кто у нас здесь.

Я оборачиваюсь. Ну надо же… В платье из струящегося шёлка, с красивой причёской, сумасшедшими украшениями, высокая, элегантная, словно заграничная кинозвезда, на меня смотрит Марта. Смотрит и улыбается.

Как сказал бы господин Бонасье, в исполнении Каневского: «Берет прекрасен!»

— Марта! Какой чудесный сюрприз! Как приятно тебя видеть.

Мы обнимаемся, но не успеваем толком поговорить, потому что меня отвлекает Цвет.

— Бро, народ хочет сыграть.

— В смысле? — поднимаю я брови. — А что тут вокруг происходит? Вроде же все и так играют.

— Ладно, хорош дурковать, ты же понял, — хмурится он. — Давай без лимита в отдельном зале.

— А кто? — спрашиваю я.

— Мент этот жирный. Ты чё, не хочешь отыграться?

— Блин, да я за прошлое только рассчитался, а ты меня опять в долги хочешь вогнать? Кто ещё?

— Я хочу.

— Ну, это совсем другое дело. Если хочешь ты, я пожалуй возражать не буду. Но если мы оба проиграем, сам понимаешь, опустошим кассу.

— Не проиграем. Ещё Кобзон желает.

— Серьёзно? — удивляюсь я.

— Да.

— Короче, давай организовывай. Пощекочем нервишки.

— Хорошо, но без меня.

— Не, ты чё, без тебя как? Ты вон в прошлый раз как рубился.

— Нет.

Я иду к Баксу и снова натыкаюсь на Печёнкина.

— Ну так как, будет игра? — уточняет он.

— Да, сейчас распоряжусь.

— Отлично! — его блестящие жирные губы расплываются в улыбке. — Готовь попку, я тебя опять сделаю.

— Я сегодня не играю.

Улыбка с ползает с его лица.

— Не пойдёт. Если не будешь играть, я наши договорённости аннулирую.

— Ага, щас прям. С чего это? Вроде ж вы себя человеком слова называли.

— А мне по*уй, понял? Я сказал, будешь играть. А то бабу твою оттарабаню. И эту, и ту каланчу иностранную. Обеих сразу. Давай за стол, сынуля. Чисто на бабки, без дополнительных условий. Идёт?

Меня такая злость охватывает, что я соглашаюсь. Неправильное решение, поспешное и принятое на эмоциях, но желание наказать этого самодовольного борова, вспыхивает вместе с гневом и перевешивает голос разума. А гнев, как известно мой старый враг.

Мы садимся за стол. Перед каждым из нас куча денег. Только у Кобзона чуть меньше, чем у остальных. Поскольку он не привёз с собой наличность в необходимых количествах, казино даёт ему в долг. В порядке исключения, разумеется, и как человеку порядочному и хорошо известному.

Парашютист, желавший тоже поучаствовать, в последний момент сдувается, так что мы оказываемся за столом вчетвером. Надо было мне тоже отказаться. Да и вообще соглашаться не стоило. Сейчас деньги нужны. Если проиграю, это нас затормозит на какое-то время. Можно, конечно, у Платоныча опять перехватить, но блин, какого хрена…

Слева от дилера садится Иосиф Давыдович, за ним Цвет, далее генерал и, наконец, я.

Развивается игра потихонечку. Никто особо не рискует, приглядываясь к остальным. Небольшие суммы кочуют от игрока к игроку. Но передо мной и генералом кучи постепенно увеличиваются.

Начинается новая раздача. Сначала всё идёт спокойно, но вдруг генерал резко повышает ставку и мне приходится отвечать.

— Три тысячи, — подтверждаю я.

Дилер выкладывает четвёртую карту, и теперь на столе оказываются червовый туз, а так же восьмёрка, шестёрка и четвёрка пик.

— Прошу господа, — обращается к нам крупье.

Господа все в Париже…

— Дальше.

— Дальше.

— Чек.

Я дважды стучу пальцами по столу. Дальше…

— Все остались, — сообщает беспристрастный дилер. — Вчетвером.

Какая-то смутная тоска начинает сосать сердце. Я поднимаю голову и смотрю на «болельщиков», с серьёзными лицами стоящих вокруг стола. Платоныч с Мартой, Лида, Парашютист, Миша Бакс, Куренков.

Дверь в зал открывается и к Баксу подходит один из сотрудников и что-то шепчет на ухо. Тот кивает и быстро выходит. От всего этого тревога не утихает… Может соскочить, сбросить карты, пока не поздно? Перевожу взгляд на банк. Сейчас там уже лежит шестнадцать тысяч…

Дилер выкладывает пятую карту. Пиковый туз.

— Дальше, — говорю я.

— Дальше, — повторяет за мной дилер.

— Шесть тысяч, — вдруг объявляет Кобзон и отодвигает от себя всю свою наличность.

— Ставка, шесть тысяч. Ну а вы? — кивает дилер Цвету.

Тот сидит какое-то время, поигрывая желваками и глядя на деньги, а потом сгребает все свои пачки и двигает к банку.

— Десять, — заявляет он.

— Десять тысяч. Ва-банк.

В зале наступает полная тишина. Я не отвожу глаз от сидящего напротив меня Печёнкина. Краешек губы опять дёргается, да только что толку. Думаю, гораздо полезнее наблюдать за его лицом, которое сейчас становится влажным и немного краснеет.

Генерал чуть прикусывает губу, очевидно нервничая. Он заглядывает в свои карты, смотрит на карты, выложенные на столе и кладёт руку на пачку денег. Проходит довольно много времени и он наконец принимает решение.

— Поднял, — заявляет он и двигает деньги.

— Пятнадцать тысяч, ставка, — фиксирует сумму дилер.

Все замирают, глядя на меня, а я всё смотрю и смотрю на Печёнкина, на его потную красную рожу, на бегающие глазки и дёргающуюся губу. Поймав мой взгляд, он словно удивляется и тут же расплывается в улыбке, чуть поигрывая бровями. Паяц…

И почему-то мне кажется, что у него ничего нет…

— Ва-банк, — бросаю я и двигаю все свои двадцать две тысячи.

По залу пробегает вздох.

— Ваше слово, — обращается дилер к Печёнкину.

Тот поднимает глаза и у меня возникает чувство, что он с трудом сдерживает улыбку. Он оглядывает Кобзона и Цвета, бросает взгляд на дилера, потом смотрит свои карты и в стотысячный раз проверяет карты на столе. Ну давай же уже! Не тяни, скотина…

Генерал, смотрит на меня, пряча гаденькую улыбку, и снова смотрит на деньги. Все взгляды в этом зале сейчас направлены на него. Но он не торопится, явно наслаждаясь моментом.

Сердце томится и стучит часто-часто, как у зайчишки. Я провожу рукой по шершавому сукну стола, пытаясь сохранять спокойствие. Но это очень трудно. Да, это даётся мне с большим трудом. Я не ведусь на ужимки Печёнкина и сохраняю видимое спокойствие.

— Э… — вырывается у него вместе с насмешливой улыбкой.

Ну, давай!

— Знаете, — наконец говорит он, — а я пожалуй отвечу вам.

И он отодвигает от себя все свои кучи. Двадцать девять тысяч советских рублей.

— Вскройтесь, — предлагает дилер.

Повисает пауза. Все игроки внимательно смотрят друг на друга. Кхе… Напряжённый момент… Понятно, что первые двое на выигрыш претендовать не могут, но карты должны показать все.

— Джентльмены, — повторят дилер, — прошу открыться.

Кобзон кивает и двигает вперёд свои карты.

— Флеш, старшая карта туз.

Неплохо…

Цвет пренебрежительно откидывает свои карты. Две восьмёрки, трефовая и червовая.

— Фулл хаус, восьмёрки и два туза…

Хорошая карта…

Печёнкин вдруг делается очень серьёзным и, поджав губы, резким волевым решением переворачивает карты.

Трефовый туз и червовая шестёрка… Охренеть!