Глава 13

Я легла в постель и в блаженстве вытянула ноги. Слишком долгий день, слишком много событий. Если думать обо всем, что произошло, а особенно о Фере, то до утра не уснуть. Чтобы настроиться на сон, потянулась к тумбочке, достала мамину фотографию.

– Спокойной ночи, мамочка, – поцеловала ее почти выцветшее изображение и, поставив на тумбочку под ночник, сложила ладошки под щекой. Закрыла глаза, представив, как мама отвечает: «И тебе спокойной ночи, милая!».

Всегда помогало. Помогло и сегодня.

Мне снилась мама. Но теперь она улыбалась мне не на маковом поле, а в саду среди пионов. Таких же нежно розовых, из каких был сплетен венок. Я пробиралась к ней, ломая цветы. Пионы не хрупкие маки, растут большими кустами, и мне приходилось тяжело.

– Я люблю тебя, дочка, – произнесла одними губами мама, но я поняла ее.

– Подожди, не уходи! – крикнула я, боясь, что она исчезнет. – Мне многое нужно у тебя спросить! Почему ты оставила меня? В прошлый раз ты гуляла среди маков, но мак означает сон, порой вечный сон. Значит, ты умерла? Ты в Раю? Скажи только да или нет!

Мама грустно улыбалась. На ее глазах появились слезы. А чертовы пионы не пускали к ней, и казалось, что расстояние между нами не сокращается, а увеличивается. Я задыхалась от бессилия и густого аромата цветов.

Проснулась на мокрой подушке. Выходит, плакала. Маминой фотографии на тумбочке не было. Я соскочила с кровати, со сна не понимая, куда делась карточка, но вскоре нашла ее под тумбой. В темном углу, похожем на грот.

– Мне срочно нужно в грот! – произнесла я и быстро принялась одеваться. Я знала, что мой сон навеян вчерашними разговорами с Марией, но я должна была убедиться, что скульптура любимой женщины Ви не похожа на маму.

– Ты куда? – Маша похоже ждала меня. Она соскочила с дивана и кинулась наперерез. Я еще не ответила, но она уже знала. – Не ходи туда, не надо. Я дура–дура, прости меня. Наговорила лишнего!

Повариха вдруг рухнула на колени. Уткнувшись в подол моего платья, заплакала.

– Скажи, как звали любимую Ви, – попросила я, подняв глаза к потолку. В моих глазах плескались озера слез, и если бы я опустила голову, то утопила бы в них Машу.

Повариха, отказываясь, помотала головой.

– Я уже заметила, что никто из вас не называл ее по имени. Решили стереть из памяти, как страшную ошибку, допущенную в ее судьбе каждым? Или бережете несчастного Ви, чтобы не делать ему больно?

Маша заскулила.

– Если бы не я и эти дурацкие пионы, ты никогда не узнала бы о ней. Я плохая! Плохая! Мне самая дорога в ад!

– Имя! – я уже не выдерживала. Если бы не повариха, обхватившая мои ноги руками, я бы уже бежала к гроту. – Назови имя! Неужели так трудно?!

– Мы звали ее Леди Пион, – всхлипнула Маша. – Она пришла к нам с охапкой пионов. Мы всем даем прозвища, стоит новому администратору переступить порог. Ты вот Красная шапочка, Лидия была Мамочкой. Та, что влюбила в себя Парадиса, а потом изменила ему с Онфером – Лиса. Она была рыжей, как Ви.

– Не заговаривай мне зубы. Ты прекрасно знаешь, как на самом деле звали женщину Ви, – я все–таки опустила голову, и накопившиеся слезы потекли по щекам.

– Мне запретили. Ви приказал не ворошить давнюю историю.

– Имя! Или я немедленно ухожу из дома. Навсегда.

Еще мгновение и я вцепилась бы в волосы поварихи. Я готова была намотать ее косу на руку и поднять с колен. Чтобы смотреть глаза в глаза. Но Маша сдалась быстрей.

– Марина. Ее звали Мариной. Ви убьет меня…

Я ее больше не слушала. Нечеловеческими усилиями высвободилась из рук поварихи и, перепрыгнув через нее, упавшую на пол, понеслась к двери. Мою маму звали Мариной!

Я летела по кладбищу. Задыхалась от быстрого бега, но остановилась только у входа в грот. Схватившись за бок, в котором почувствовала колющую боль, согнулась пополам. Завыла в голос от того, что забыла фонарь. Как я без него в темноте? Но возвращаться не захотела. Знала, что меня остановят, придумают какую–нибудь отговорку, чтобы я забыла, не пошла, не удостоверилась, что женщина, любившая Ви – та самая, что бросила меня в детстве.

Грот оказался на удивление хорошо освещенным. Снаружи выглядевший как груда камней, изнутри он являл образчик утонченной архитектуры, где имели место окна с цветными мозаичными стеклами. Пусть запыленные, но они пропускали свет. Кто–то древний превратил изящное строение в склеп, и сейчас я шла мимо надгробий, украшенных скульптурными композициями различных веков. Женщины и мужчины в нарядах своего времени. Но я не останавливалась, любопытство уступило желанию найти ту единственную могилу, возле которой цветут пионы.

Цветов оказалось много. Очень много. Если бы было больше стекла, то я назвала бы этот уголок грота оранжереей пионов. Отборных, красивых, с каплями росы на лепестках. Но не они сейчас меня волновали. В самом центре розового моря застыла скульптура из белого мрамора.

Как и во сне, я шла напролом, ломая кусты, желая подобраться к высеченной из камня женщине как можно ближе, чтобы вглядеться в ее лицо.

Говорят, это до нас мраморные статуи дошли неокрашенными. Время и неблагоприятные условия «хранения» не пощадили краску, и мы приняли за факт, что скульпторы изначально ваяли богов Олимпа бесцветными. Как же мне сейчас не хватало намека на то, каким был цвет волос у любовницы Ви.

Мне доводилось видеть, как компьютерные специалисты «оживляли» статуи древних героев. Изумляло, насколько сильно, обретая цвет, менялись каменные лица Клеопатры, Александры Македонского или Юлия Цезаря. Каким бы искусным ни был мастер, камень не в состоянии передать ни цвет глаз, ни цвет кожи. Вот и сейчас мне трудно было понять, я вижу перед собой родного человека или незнакомку. Не та прическа и не тот поворот головы, что были у мамы на фотографии.

Я с горечью осознала, что совершенно не помню, как она выглядела на самом деле. Как смеялась, каким обладала голосом, умела ли петь. Были ли у нее такие же веснушки, как у меня. Очень странно, что у шестилетней девочки совсем не сохранились воспоминания. Видимо, предательство родного человека так сильно повлияло на мое сознание, что образ стерся. Если бы папа не сжег фотографии, я бы знала о маме больше. Например, что она любила пионы.

– Это я заманил тебя в дом.

Я резко обернулась. У входа в «оранжерею» стоял ребенок. Мальчик со светлыми кудряшками в штанишках на помочах. Белая рубашечка, белые гольфы, кожаные сандалии.

– Кто ты? – выдохнула я, перебирая в уме варианты, кем мог быть голубоглазый мальчишка, основной из которых – передо мной мой сводный брат, сын Ви.

– Не выдумывай, все гораздо проще, – ребенок махнул рукой, и на его запястье блеснули золотые часы.

– Дисе?

– Почему–то решил, если явлюсь тебе в образе ребенка, ты меня не убьешь. Там скамейка, пойдем сядем, – он кивнул в сторону окна, и я, подобрав подол платья, направилась туда. Ломая пионы, сбивая с них росу.

Мальчик сел и постучал пухлой ладошкой по потемневшему дереву. Его ноги не доставали до земли, и он болтал ими как самый настоящий ребенок. Один из гольфов спустился, и это придавало образу малыша натуральность.

Прежде чем начать, Дисе вздохнул.

– Тебе никто не говорил, но контракты с администраторами я подписываю сам. Стучусь в дверь и протягиваю конверт. Светлана Сергеевна сразу поняла, кто к ней пришел. «Пора?» – спросила она, поправляя бант на блузке.

– Она всегда была модницей, – согласилась я, представляя, как зашлось сердце у Светика–Семицветика при виде Смерти. Она хваталась за бант или за кулон на шее только в том случае, если сильно волновалась. Я произнесла «была», не думая, поэтому тут же спохватилась. – Светлана Сергеевна еще жива?

Мальчик улыбнулся.

– Жива. Она сразу согласилась пойти со мной, когда узнала, что дата ее смерти отодвигается. Принялась суетливо собирать вещи. Я не мешал. Ходил по квартире, разглядывал безделушки, желая понять, какой она была в молодости, как прожила жизнь. Красивая балерина. Красивая старость. Разгуливая туда–сюда, забрел в третью комнату и только по одежде догадался, что здесь живет совсем юная девушка. Уже собрался уходить, как заметил на столике у кровати затертую фотографию.

Дисе вздохнул. Я же напряглась. Фотография мамы!

– Я сразу узнал Марину. А Светлана Сергеевна поделилась со мной, как сильно ты была обижена на бросившую тебя мать. Мне показалось несправедливым, что ребенок Марины, к которому она рвалась все время пребывания в доме, считает ее предательницей.

– Она рвалась вернуться? – я не знала, что думать. – Это Ви не пускал ее? Заморочил голову, как он это умеет и насильно удерживал?

– Рвалась. Но Ви знал, что стоит Марине выйти за пределы дома, как она тут же погибнет.

– Погибнет?! – пульс подскочил до максимального.

– У твоей мамы был врожденный порок сердца, ей даже тебя не разрешали рожать, а она осмелилась. Администраторами «Последнего приюта» всегда выбираются только те, у кого дни жизни сочтены. Не пугайся, – мальчик положил руку на мое колено. Он видел, как я вздрогнула. – Ты исключение. Ты совершенно здорова и проживешь еще много–много лет.

Контракт со Светланой бы именным, и она уже подписала его, поэтому нам пришлось выдумывать, чтобы заманить тебя в дом. Я набросал на скорую руку на вырванном из тетрадки листе приглашение на должность и. о. администратора. Заметь, исполняющего обязанности администратора, что уже говорит о временной работе. С твоей квартирной хозяйкой мы договорились, что она прибудет в дом первого сентября утром. Она продержится до конца августа, я знаю.

– И вы отпустите меня?

– Конечно, иначе нарушится равновесие. При встрече одной из вас придется умереть.

Смерти Светику–Семицветику я не желала, себе тем более, поэтому сделала мысленную зарубку, что должна убраться из дома тридцать первого августа.

– Фер и Радис знают, что произошла подмена?

– Нет. В курсе только Светлана и теперь ты. Я хотел, чтобы ты узнала, почему ушла твоя мама. Она любила тебя всей душой. В машине я заметил, что ты не спишь, и специально завел разговор о ней.

– Но почему она не попрощалась со мной перед тем, как подписала контракт с вами? Тогда вы тоже сами пришли за ней?

– Дважды являлся. И она дважды отказывалась уходить со мной. Я объяснял ей, что сердце в любой момент остановится, что ее смерть напугает дочь, но твоя мама лишь улыбалась. «Я нужна моей Рите, а она мне».

– Она называла меня Ритой? Не Марго, как отец?

– Только Ритой. Может, поэтому наши еще не поняли, кто попал к нам в дом?

– Мне кажется, Маша поняла. Поэтому не хотела, чтобы я приходила сюда.

– Призраки порой куда прозорливее нас. Или все потому, что они подглядывают за нами?

Я вздохнула. Вспомнила, что утром фотографию мамы нашла под тумбой, а не на ней.

Не комната, а проходной двор.

– Когда произошла подмена Светланы на тебя, я предупредил водителя, что в автобус сядет живой человек. От вас, живых, исходит такой сильный свет, что Чистильщик слепнет от яркости.

– Но администратор же всегда живой?

– Умирающий человек уже не так ярок. Только дом возвращает ему жизненные силы. Поэтому администратору, которому отведен дополнительный срок, не желательно покидать территорию «Приюта» надолго.

– Вы сказали, что мама дважды отказывала вам? Но в третий все же согласилась, – ревность все еще кипела во мне.

– Я застал ее умирающей на автобусной остановке. Она подписала контракт за секунду до прибытия автобуса №13. Как видишь, у нее не было возможности ни попрощаться с тобой, ни вернуться к тебе. Для всех вас она просто пропала.

– Откуда у нее пионы? Мария сказала, что она пришла в дом с охапкой цветов.

– В автобусе много цветов. В обратный путь всегда провожают с цветами. Но только она взяла их с собой, остальные обычно не трогают.

– Я не видела в катафалке никаких цветов.

– Ну так и путь твой не был последним.

– Мама была счастлива с Ви?

– Да, – кивнул Дисе.

– А мы нет. Отец начал пить. Мы все потеряли. Уехали из города в деревню, где жизнь стала еще более неустроенной, – высказавшись, я поджала губы.

– Я бы мог попросить у тебя прощения, – Дисе сузил невозможно голубые глаза, – но не буду. Согласен сделать так, что ты никогда не вспомнишь подработку на том свете. Сотру дни твоего пребывания у нас. Будешь по–прежнему винить мать за то, что она тебя бросила. Хочешь?

Я покачала головой.

– Спасибо за все, – с трудом выдавила из себя.

Дисе на самом деле не был виноват, что наша с папой жизнь пошла кувырком. Я это понимала. В обязанности Смерти не входит утешение детей, когда их мамы уходят навсегда. Не важно куда: сразу на небеса, или в дом, где есть работа по контракту. Надо радоваться за маму, ей повезло. Она не только прожила дольше, чем было предписано судьбой, но и встретила любовь.

– Я пойду, а ты еще посиди, – мальчик спрыгнул со скамейки. – Чистильщик ждет. Сегодня у него богатый улов на черные души. В последние дни их почему–то особенно много, м–да.

– Что вы с ними делаете?

– Тебе лучше не видеть.

– А если черная душа все же попадет в дом, а братьев Кристофер рядом не окажется, что нужно предпринять?

– Дом защитит. И Ви никуда не уходит с тех пор как…

– Я поняла, но все же? Что мне как администратору делать?

– Постарайся спрятаться.

– А ели меня застигнут вне дома?

– Какая же ты пытливая. Ну если поймешь, что появились чужие, а своих никого поблизости нет, постарайся добежать по Фонарной улице до остановки. Потом держи путь в обратную сторону от города, там конечная остановка и моя берлога. Я устаю от шумных цирковых, с молчаливым Чистильщиком мне комфортнее. Смерть вообще не любит суеты.

Я кивнула. Мальчик развернулся и пошел к выходу. Я проводила его взглядом и только поэтому заметила, как ребенок превратился в прежнего Дисе – короткие штаны, высокий цилиндр, трость в руках, мерно отмеривающая своим стуком шаги. Осторожно, Смерть идет.

Я смотрела на статую мамы пустыми глазами. Все слезы выплаканы, обида сошла на нет. Маме в любом случае не удалось бы увидеть, как я росла, смерть забрала бы ее, но так она хотя бы прожила еще немного и узнала, как тепло рядом с Ви.

Я вздохнула и поднялась со скамейки. Хотелось нарвать пионов и поставить в вазу в своей комнате, но побоялась неадекватной реакции байкера. Вдруг не получится незаметно пронести цветы? Надо бы с ним поговорить. Но в любом случае не сегодня. Я слишком устала для еще одного эмоционального взрыва.

Назад я шла еще более рассеянная, поэтому не смотрела на надгробия и на требующих внимания изваяний. Не время разгадывать аллегории. На одной из могил была изображена мать, держащая на руках дитя, и у меня просто не было сил думать о том, что означает сия композиция: в доме на самом деле когда–то жил ребенок, или так изобразили тоску женщины по оставленному в мире живых дитя.

У выхода из грота меня поджидал Фер. Он отлип от стены, когда я поравнялась с ним. В его взгляде блестела тревога.

– Как ты? – спросил он и протянул мне фотографию моей мамы. – Я все знаю.

– Дом пустил вас в мою комнату? – я подняла на него глаза. – Не различает «свой–чужой»?

– Для дома я всегда свой. А фотографию мне дала Мария. Она прибежала на наш этаж, так как переживала за тебя.

– М–м–м, так вы, лорд Онфер, подслушивали наш разговор с Дисе? Как не стыдно! – я вздернула подбородок и, развернувшись на каблуках, направилась по аллее к дому.

– Не подслушивал. Эхо разносит любой шум, что случается внутри грота. Хорошая акустика, – Фер шел рядом, сунув руки в карманы. Ветер трепал его длинные волосы, и демону это нравилось. Он подставлял лицо свежим струям воздуха.

– Значит, утешать пришли? – я хмыкнула и отвела глаза в сторону.

– Не надо?

– Нет. Я еще не осмыслила произошедшее. Ночью накатит.

Фер тоже хмыкнул. Я злилась – уже знала, что у него на уме. Мужчины, сколько бы им не было лет, такие предсказуемые.