Глава 110 · О камне, который треснул от нежности

Вернувшись в дом, Ли Сиань застала принца в той же позе: он полулежал в горах подушек и смотрел на неё — пристально, неотрывно, тем взглядом, от которого по коже бежали мурашки. Она двинулась к своей комнате, надеясь проскользнуть незаметно.

— Ли Сиань. — Голос был спокойным, но в нём звучала сталь. — Давай поговорим.

— Давайте уже не сегодня. На сегодня мне хватит.

— Подойди ко мне.

Она замерла у двери в потайную комнату, не оборачиваясь. Он смотрел на неё прямо и уверенно, как будто ничего особенного не произошло. Серьёзный, спокойный — но почему-то уже далеко не такой безопасный, как раньше.

— Так нечестно, — сказала она, не поднимая глаз. — Бесчинствовали тут вы, а стыдно почему-то мне.

— Поэтому я и прошу тебя подойти.

— А я не хочу.

— Ли Сиань, не будь такой трусихой. Ты самая трусливая женщина, которую я когда-либо встречал.

Это задело её за живое. Она резко обернулась, сверкнув глазами, и вызывающе сложила руки на груди.

— Хотите взять меня на рожон? Хорошо. Я самая трусливая, и мне всё равно. У вас всё, Ваше Высочество?

— Всё, что я тебе сказал, — правда. Каждое моё слово.

— И я слышала каждое Ваше слово. И запомнила. — Она помолчала, собираясь с духом. — Поэтому хочу вас спросить. Если я… разделю с вами ложе, когда вы поправитесь… вы потом отпустите меня? — Она старалась говорить твёрдо, но голос предательски дрогнул. — Если это так вас мучает, я, наверное, могу пойти на это. Один раз. Но только если потом вы меня отпустите. Это же быстро обычно происходит?.. Я могу и потерпеть.

Принц смотрел на неё так, будто она ударила его ножом. В глазах — боль, неверие, горечь.

— Мне не нужно только твоё тело, Сиань, — проговорил он наконец. — Мне нужна ты вся. И я не хочу, чтобы ты меня терпела.

— Вы слишком много хотите, Ваше Высочество, — ответила она тихо. — А я могу дать вам только одно.

Фраза ударила в самое сердце — как эхо из прошлого. Когда-то она говорила ему почти те же слова после их первых поединков. Тогда они не ранили его так глубоко.

Спасительный стук прервал невыносимую паузу. Господин Гэ доложил, что ванна готова.

Час спустя, умиротворённая тёплой водой и таинственными травами господина Гэ, которые будто растворили часть ее напряжения, она вернулась в хозяйскую спальню. Принц лежал с закрытыми глазами. Стараясь не шуметь, она опустилась на колени на шкуру у камина, поставила рядом баночку с мазью и размотала полотенце на голове. Ладони и пальцы после горячей воды и мыла саднили нещадно.

Она взяла гребень и осторожно начала разделять влажные пряди, радуясь, что волосы не такие длинные, как раньше.

— Что с твоими руками, Сиань?

Она вздрогнула. Он не спал — повернул голову и смотрел на неё.

— Поранилась… когда била чучело. Я думала, вы спите.

— Мне уже надоело и спать, и лежать, — проговорил он и, преодолевая слабость, медленно поднялся. Шаги были неуверенными, но решительными. Он опустился на колени рядом с ней — так близко, что она почувствовала исходящее от его тела тепло.

— И что вы хотите? — спросила она, чуть отодвигаясь.

— Помочь тебе с волосами. А ты пока намажь ладони мазью, я потом перевяжу.

Она молча протянула ему гребень. Потянулась за баночкой, но та выскользнула из непослушных пальцев и покатилась по полу. Принц перехватил её — его плечо коснулось её плеча, и она инстинктивно отпрянула.

— И как ты собралась делить со мной ложе, если шарахаешься как от огня? — спросил он тихо, открывая баночку.

Она не ответила. Приняла мазь. От тепла его тела и травяного запаха, всё ещё витающего в воздухе, мысли путались. Она чувствовала себя незащищённой и уязвимой.

— Я не собираюсь сейчас ничего такого делать, — сказал он, словно прочитав её мысли. Его пальцы осторожно коснулись её волос, начиная расчёсывать — медленно, бережно, прядь за прядью.

Привычное, почти забытое движение. «Как будто моя Ли Сиань вернулась», — пронеслось у неё в голове щемящей, грустной мыслью. Она набрала мази и стала втирать в ссадины. Щипало, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что клубилось внутри. В горле неожиданно встал ком. Она сглотнула, тяжело вздохнула — и сдавленный всхлип всё равно вырвался наружу.

— Ты плачешь? — он остановил гребень. — Так больно?

— Нет. Просто… вспомнила свою служанку. Всё хорошо. — Она глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки.

Принц аккуратно переложил её влажные волосы вперёд, мягко придвинулся и обнял её сзади, притянув к своей груди. Она замерла, но не отстранилась.

— Не грусти по своей служанке, — проговорил он негромко. — Я тоже умею мыть и расчёсывать волосы. И выбирать с тобой наряды, и всё, что тебе нужно. Даже нижнее бельё.

Она хмыкнула.

— И пить с тобой горькое лекарство. И терпеть, когда ты бьёшь меня подушкой или роняешь на землю на тренировках. Я могу приготовить тебе еду, пожарить мясо и дотащить тяжеленного зайца, и разделать его.

— Оленя, — поправила она, и в голосе мелькнула тень улыбки.

— И оленя тоже. Я могу запрячь тебе лошадь в карету, купить всё, что ты пожелаешь, носить тебя на руках сколько душе угодно, ловить с крыши и ставить вместе с тобой пиявки. — Он помолчал. — Твоя служанка могла носить тебя на руках?

— Нет, — улыбка стала слышнее. — Только если я её. Но она никогда не выводила меня так из себя. И никогда не пугала. И уж точно не хотела от меня детей.

— Последнее было бы странно. — В его голосе тоже появилась улыбка. — Но ты тоже выводишь меня из себя. И иногда пугаешь идеями, которые приходят тебе в голову.

Она молчала. Ветер завывал за стенами, но здесь, у камина, в его объятиях, было тепло и безопасно. Так безопасно, что стало страшно.

— И зачем ты меня терпишь? — спросила она тихо.

— Может, потому что я тебя люблю? — так же тихо ответил он.

Слова повисли в воздухе — жгучие, неотвратимые.

— А если, — она помолчала, подбирая слова, — если я хочу тебя побить несколько раз в день, но не трогаю… это лёгкая и несерьёзная привязанность? — съехидничала она, пытаясь увести разговор в шутку.

— У тебя каменное сердце, — проворчал он.

— Наоборот. Я слишком добра к тебе и терпелива, а ты этим пользуешься.

— Может, и ты меня любишь? — спросил он. — Просто по-своему?

Разговор зашёл слишком далеко. Она резко дёрнула головой.

— Давайте закончим, Ваше Высочество.

— Вот видишь! Ты всегда так. Сразу «Ваше Высочество». Сразу стена.

— Да. Всё так. И я не хочу, чтобы вы пытались перебраться через эту стену.

— Почему?

Она закрыла глаза. Перед внутренним взором встал отец — убитый горем, сломленный, опустошённый. Живой мертвец, оставшийся лишь тенью после смерти матери.

— Потому что… — она запнулась. — Я ужасно боюсь полюбить кого-то так же сильно, как мой отец любил мать. Когда он её потерял, он умер заживо. В нём не осталось ничего, кроме пустоты, и даже мы, дети, не могли вернуть его к жизни. Он не справился. И я поняла, что любовь — она не спасает. Она губит.

— Ты сильнее своего отца, — произнёс он после долгой паузы. — Ты столько уже пережила. И со всем справилась.

— А что, если я со всем справилась именно потому, что никому не открывала сердце?

— Впусти меня, Сань. — Она вздрогнула от этого имени — так её не называл никто, кроме семьи. — Хотя бы на чуть-чуть. Приоткрой дверь.

— Я вам ее не открываю, а вы уже творите что хотите. Что будет, если я открою? — Она вздохнула. — И пожалуйста, не болейте больше. У меня за эти пару дней столько потрясений…

— Знаешь что, — он наклонился, и его губы почти коснулись её виска, — ты самая бессердечная, упрямая, вредная, непокорная и непробиваемая…

— Заносчивая, неотёсанная, падкое на деньги чудовище, — закончила она за него привычной скороговоркой.

— Да, и это тоже. — Она не видела его лица, но знала, что он улыбается. — Но даже если бы в тебе собрались все пороки мира, я бы всё равно тебя любил. — Он помолчал, и голос его стал твёрже. — А если бы я тебя потерял… я бы любил всех наших детей вдвойне. Потому что в каждом из них была бы частичка тебя.

Она медленно обернулась. Посмотрела на него, хмуря брови.

— В каком смысле — всех?

— Ну, — он пожал плечами, как будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся, — у нас было бы минимум трое. Два мальчика и девочка.

— А. Ясно. Минимум. — Она откинула голову и засмеялась — коротким, почти истерическим смехом, в котором перемешались всё: и неверие, и страх, и странное, пугающее тепло. — Минимум трое. О боги!