Глава 54 · Аромат, который не выбирают

Они подошли к лавке, где царило царство ароматов: духи, благовония, мыло, масла — всё, что превращает омовение в таинство. Девушка взяла один флакон, откупорила и протянула принцу.

— Вам нравится?

Он вдохнул, задержал дыхание.

— Да. Вполне.

Она взяла другой, поднесла к его лицу с той естественной близостью, которая возникает лишь между теми, кто давно не измеряет расстояние локтями.

— А этот?

Принц почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Она спрашивала его, советовалась — словно они и вправду были мужем и женой, прохаживающимися по рынку в преддверии вечернего омовения. Обыденность этой сцены вдруг показалась ему опаснее любого сражения.

— Этот не очень. Первый был лучше.

— Я возьму этот, — сказала она продавцу, протягивая второй флакон.

— Но мне больше понравился первый! — возмутился принц.

Она улыбнулась той улыбкой, которая начиналась в уголках глаз и лишь затем достигала губ:

— Ну вот и купите его себе.

Принц закатил глаза. Жест вышел почти по-мальчишески, и он тут же пожалел о нём, но было поздно.

— Ты до сих пор не ответила на мой вопрос, — напомнил он, понизив голос.

— А у вас есть более легкие и свежие ароматы для ванны? — спросила она у продавца, не оборачиваясь. — Ещё мне нужно мыло. И масло для тела с этим же ароматом. А ещё мыло и кокосовое масло для волос.

— А ты, оказывается, разбираешься в женских штучках, моя дорогая женушка, — протянул принц, решив, что раз её не пробить прямым вопросом, можно попробовать иным способом.

— Вовсе нет, — она обернулась к нему, и в её взгляде мелькнуло понимание игры. — Просто всё это я видела у своей сестры, мой дорогой муженек.

Слово «муженек» повисло между ними, как капля росы на кончике листа — вот-вот сорвётся.

— И мне ещё, пожалуйста, мочалку пожестче, — добавила она продавцу.

— А ты уверена, что с твоими синяками стоит пользоваться такой мочалкой? — спросил принц, и вопрос этот прозвучал куда серьёзнее, чем он задумывал.

На слове «синяки» брови продавца поползли вверх, и он замер с флаконом в руке, превратившись в одно большое ухо.

— Жёсткой мочалкой я быстрее сгоню их с кожи, — ответила девушка спокойно. Затем, заметив реакцию продавца, продолжила с той же лёгкостью, словно речь шла о погоде: — И, дорогой, может, ты наконец будешь осторожнее и прекратишь мне ставить новые синяки?

Продавец замер. Казалось, он перестал дышать, боясь пропустить хоть слово.

Принц почувствовал, как азарт игры подхватил его. Он шагнул ближе, положил руку ей на талию — жест собственника, которого не смущают чужие взгляды.

— Я просто не могу сдержаться, любимая. Ведь ты у меня такая… горячая и ненасытная.

Он быстро наклонился и чмокнул её в щёку. Поцелуй вышел лёгким, почти целомудренным, но слова повисли в воздухе тяжёлым шёлком.

Девушка не смутилась. Она даже не моргнула. Вместо этого её лицо озарилось улыбкой — лучезарной, открытой, опасной. Она посмотрела принцу прямо в глаза, и в этом взгляде была такая смелость, от которой у любого мужчины кровь быстрее бежит по жилам.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда в следующий раз я просто привяжу тебя к кровати.

По коже принца мурашки прошли табуном — в разные стороны, сбивая дыхание, путая мысли. Он не мог понять, то ли это от возмущения, то ли от чего-то такого, о чём он не привык думать на людях.

Продавец, кажется, перестал существовать как человек и превратился в соляной столп.

Когда они отошли от лавки, и продавец остался позади — неподвижный, с открытым ртом, всё ещё сжимающий в руке мочалку, — они оба расхохотались.

— Ты видел его глаза⁈ — выдохнула девушка, и смех её звучал звонко, как удар колокольчика. — Ой, простите, Вы. Это было так смешно.

— Любишь ты над людьми издеваться, — сказал принц, и в голосе его не было осуждения.

Они шли рядом, плечо к плечу, и расстояние между ними стало вдруг меньше, чем было с утра.

— И, кстати, — добавил он, — когда мы вдвоём, ты можешь обращаться ко мне на «ты».

— Ну… нет. — Она покачала головой, и смех угас, уступив место чему-то более осторожному. — Это уже слишком.

— А называть меня «господин Чжу» или «господин Ди» — это по-твоему не слишком? — Он приподнял бровь. — Ко мне никто не смеет так обращаться. Я принц, а ты обращаешься ко мне почти как к простолюдину.

— А что у вас с ними кровь разного цвета?

Вопрос повис в воздухе, и принц не нашёлся с ответом. Она улыбнулась краешком губ, и он понял: она знала, что он не ответит.

— Хорошо, — сказал он. — Не хочешь ко мне обращаться на «ты» — не надо.

— Ах, как жаль, что вам всё равно, как я к вам обращаюсь, — вздохнула она с притворной горечью. — А я-то надеялась выторговать это у вас подороже.

Он взглянул на неё и рассмеялся. Смех вышел низким, почти удивлённым.

— На тебя невозможно долго злиться. Хотя за это мой отец, скорее всего, давно бы тебя уже наказал.

— Просто вы — добрый, — сказала она просто, без лести. — Вашему народу с вами повезёт.

Он промолчал, но что-то в его лице дрогнуло.

— Мой отец тоже был суров, — продолжила она, глядя себе под ноги. — Он часто запирал меня в моей комнате на недели. Когда… пытался заставить делать то, чего я не хочу.

Принц остановился.

— На недели? — переспросил он, и в голосе его прозвучало что-то, чего она не слышала прежде. — И что он пытался заставить тебя делать?

— По-разному… — Она не поднимала глаз.

— И долго ты могла просидеть в своей комнате?

— Ну… последний раз я просидела там почти месяц.

— Месяц⁈ — Принц взял её за локоть, и она не отстранилась. — Почему?

— Ну… я отказалась выходить замуж… — Она тряхнула головой, как отгоняют назойливое насекомое. — Не важно.

— Так ты согласилась, поэтому тебя выпустили?

— Нет. — Она подняла голову, и в глазах её блеснуло что-то сухое и острое. — Вы напали на наш город. Отец уехал к воротам. Моя служанка меня выпустила.

— Идея выйти замуж была настолько плоха? — спросил он тихо.

— Да. — Голос её был твёрд, как лёд. — Настолько.

— Вот значит как ты привыкла сидеть в тюрьме, — проговорил принц.

— Да. — Она чуть заметно улыбнулась, и в этой улыбке не было ни горечи, ни жалости к себе. — Ваша тюрьма была просто раем. Особенно после того, как вы нанесли мне визит. Даже начальник тюрьмы наконец потеплел.

Молчание между ними теперь было иным — не тем, которое возникает от нежелания говорить, а тем, которое требует времени, чтобы осмысленное слово нашло свою форму.

Они миновали несколько лотков, прежде чем принц заговорил снова. Голос его был спокоен, но в спокойствии этом чувствовалась натянутая тетива.

— Так… что насчёт нелюбимых мужчин?

Девушка тяжело вздохнула. Не театрально, не для ответа — а так, как вздыхают, когда поднимают непосильную ношу.

— Почему для вас это так важно? — спросила она, не глядя на него. — Какая вам разница, в конце концов?

Она остановилась, и он остановился тоже.

— Послушайте, — сказала она, и голос её стал глубже, словно она зачерпнула его из самого дна. — Я знаю, что происходит между мужчиной и женщиной в постели. Все таки мне почти двадцать и в моем возрасте у женщин обычно уже по несколько детей. И я знаю, откуда берутся эти дети. И всё такое. — Она сглотнула. — От этого не умирают. От первого, я имею в виду. От второго — довольно часто. И… первое… унижает. А второе может привести к смерти. Поэтому я не хочу для себя такой доли.

— Унижает? — переспросил он, и в голосе его прозвучало искреннее, почти детское недоумение. — И почему ты считаешь, что это унижает?

Она посмотрела на него. Взгляд её был ясен, но в глубине, там, куда не проникает свет, плескалась тьма, которой он не мог измерить.

— Не важно, — ответила она твёрдо. — И давайте больше не будем об этом.

В её словах была стена. Не та, что строится от гнева или страха, — та, что возводится после того, как все другие стены рухнули.

Принц хотел возразить. Он открыл рот, но слова не пришли. Впервые за долгое время он понял, что вопрос, который он задаёт, не имеет значения. Значение имеет только ответ, который она уже дала — тем, как она сжала губы, как отвела взгляд, как поставила между ними эту короткую фразу.

«Не важно».

Он кивнул, и жест этот вышел медленным, как поклон в храме.

— Хорошо, — сказал он. — Не будем.

Они снова пошли вперёд, и рынок вокруг них жил своей жизнью: торговались, смеялись, спорили, взвешивали товар. Но для них двоих время текло иначе — вязко, как масло, которое она держала в руках всего несколько мгновений назад.

Он не спросил её больше ни о чём. По крайней мере, сегодня.