Глава 59 · Где меч встречается с сердцем и проигрывает

Когда пришло время прощаться, принц сам проводил Ли Сиань до её павильона. Луна уже поднялась над крышами, и её свет стелился по дорожкам, превращая обычные камни в серебряную чешую.

— Спасибо за всё, Ваше Высочество, — сказала девушка. Голос её звучал устало, словно она несла тяжесть, которую нельзя сложить на землю.

— Не за что, — он остановился у входа, чуть в стороне, чтобы не заслонять ей свет. — Я получил большое удовольствие от прогулки, госпожа Ли. Почаще надо выбираться. Отдыхайте. Доброй ночи.

Она поклонилась, он ответил коротким кивком — и развернулся. Ушёл, не оглядываясь. Его шаги стихли в аллее, растворились в шелесте листьев старых лип.

Сиань выдохнула — только сейчас поняла, что всё это время сжимала зубы. Она толкнула дверь своего павильона и вошла.

И замерла.

Она подумала, что ошиблась дверью. Что зашла в чужие покои. Но нет — стены были те же, окна те же. Всё остальное изменилось до неузнаваемости.

Исчезли убогие циновки и старый стол, за которым она перебирала свои рисунки. Теперь на полу лежал толстый ковер — мягкий, как летний луг. По стенам струились воздушные занавески, подхваченные серебряными крючками. В углу возвышалась огромная кровать с горами подушек — шёлковых, парчовых, вышитых журавлями и пионами. Рядом — туалетный столик из красного дерева с бронзовым зеркалом, а в простенке — большое зеркало в полный рост, каких она не видывала даже в доме своего отца.

Из лачуги — в опочивальню принцессы.

Она поняла, кто это сделал, раньше, чем успела додумать мысль.

Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Она зажмурилась, вцепившись пальцами в ворот платья. В горле встал ком, глаза защипало — но она не позволила себе заплакать. Не здесь. Не сейчас.

Она прижала ладони к ключицам и начала медленно, ритмично похлопывать себя по груди — так, как делала в детстве, когда нужно было унять дрожь перед тем, как отец объявит ей выговор. Хлоп-хлоп. Успокойся. Хлоп-хлоп. Возьми себя в руки.

Госпожа Дао, новая смотрительница павильона, стояла в тени и молча наблюдала. Она повидала на своём веку немало девушек, которых одаривали царской милостью. Обычно они пищали от восторга, бегали по комнате, трогали шёлк руками, падали на подушки с визгом. А эта — стоит посреди всего великолепия, как на краю пропасти, и бьёт себя в грудь, чтобы не разрыдаться.

«Тяжело Вам будет, Ваше высочество», — подумала госпожа Дао. — «Эту не возьмёшь шёлком и зеркалами».

Вечером, ещё до их поездки на рынок, принц вызвал её к себе. Госпожа Дао помнила каждое его слово — такие приказы не забывают.

— Госпожа Ли, — сказал он, не глядя на неё, перебирая какие-то бумаги на столе, — моя будущая супруга. Приведите покои в порядок. Шёлк, ковры, зеркала — всё, что полагается особе ее статуса.

Она поклонилась, не спрашивая лишнего.

— Я сменил всю прислугу. Вы отвечаете за неё. — Тут он поднял глаза, и взгляд его стал тяжёлым и пронизывающим. — Если я узнаю, что госпожа Ли замерзла, была голодна или нуждалась в чём-то, а вы не смогли ей помочь, — я накажу вас лично.

— Слушаюсь, господин.

Он помолчал, потом добавил, и голос его чуть смягчился:

— Я также накажу вас, если она узнает от вас или от кого-то ещё, что она… — он запнулся на миг, — что она моя будущая жена. Пока это должно храниться в тайне.

Госпожа Дао была мудрой женщиной. Она поняла всё: и то, что он не закончил фразу, и то, как дрогнул его голос на слове «жена», и то, почему он сменил всю прислугу. Она низко поклонилась и вышла, а уже в дверях услышала:

— И займитесь её гардеробом. Самое разное — на все случаи. И к зиме всё купите. Зимой у нас холодно.

В ту ночь Ли Сиань долго не могла уснуть. Она быстро приняла ванну, забралась в огромную кровать, попыталась устроиться среди вороха подушек — и наткнулась ногой на что-то мягкое, тёплое.

Меховая накидка принца. Та самая, которую он приказал принести вчера из своих покоев, чтобы она не замерзла ночью.

Сиань смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается злость. Глупая, бессмысленная злость — на кого? На накидку? На него? На себя?

Ей захотелось скинуть её на пол, растоптать, выбросить вон. Но что сделала бедная накидка? Самая лучшая в государстве, между прочим. Мех чернобурой лисицы, серебряный отлив, подкладка из шёлка.

«Утром решу», — сказала она себе. — «Утром, на свежую голову».

Она отвернулась к стене, свернулась калачиком, долго ворочалась, сбивая подушки в беспорядок, и наконец провалилась в сон без сновидений.