Глава 74 · Самое заветное желание

— А теперь одевайся потеплее, — заявил принц, поднимаясь из-за стола. — Мы с тобой должны сделать ещё одно важное дело.

— На улице? — она с сомнением посмотрела на тёмное окно. — Ночью?

— Именно!

Они оделись и вышли во двор. Небо было слегка затянуто тучками, но сквозь них пробивались яркие звёзды, и их мягкий серебристый свет разливался по земле, делая ночь прозрачной и таинственной. Морозец пощипывал щёки, изо рта валил пар. Сиань вдруг увлеклась детской забавой — начала выдыхать тёплый воздух к небу и смотреть, как сквозь него мерцают звёзды, расплываясь в туманной дымке.

Принц посмотрел на неё и усмехнулся. Суровый мастер Ли оказался не так уж суров, как привык казаться. Впрочем, он и сам собирался предложить ей не менее детскую забаву.

Он прихватил из дворца пару небесных фонариков и теперь разворачивал один из них — осторожно, чтобы не порвать тонкую рисовую бумагу. Покопавшись немного, зажёг фитиль, и фонарик мягко надулся тёплым воздухом, засветился изнутри живым оранжевым светом.

— Ли Сиань, — сказал он, вручая ей фонарик, — ты должна загадать самое заветное желание. Потом отпустишь этот фонарик в небо — и оно исполнится.

— Исполнится? — она взяла фонарик в руки, чувствуя, как тепло пульсирует у самых пальцев. — Точно?

— Конечно, — он улыбнулся, и в улыбке его не было насмешки, только мягкость. — Если ты ещё и расскажешь мне его — исполнится обязательно.

Она посмотрела на фонарик, потом на звёздное небо, потом куда-то внутрь себя.

Я хочу, чтобы принц Ки забыл обо мне, — подумала она. — Чтобы никогда за мной не пришёл. Чтобы не было войны в этом царстве из-за меня. А лучше — чтобы вообще никогда не было войны. Ни в этом царстве, ни в моём. А где теперь моё царство?

Она подняла фонарик над головой и сказала вслух:

— Я хочу, чтобы в царствах, которые мы знаем, и в тех, о которых даже не подозреваем, никогда не было войн.

И отпустила.

Фонарик мягко поплыл вверх, сначала неуверенно, потом всё быстрее, превращаясь в маленькую оранжевую звезду среди настоящих. Сиань провожала его взглядом, и в её глазах отражался свет — то ли от фонарика, то ли от звёзд, то ли от чего-то, что теплилось глубоко внутри.

Принц смотрел на неё и не мог скрыть удивления.

Она могла попросить что угодно для себя. Тот самый домик в самой дикой части его государства. Скорее всего, он проводил бы там всё свободное время, и она бы ворчала, но он купил бы его ей. Могла попросить свободы, могла попросить золота, могла попросить… но она не попросила. Она просила о мире. О таких сложных вещах, которые даже ему были не под силу.

Она думала о царствах, о мире, о людях — но не о себе. И тем более не о нём. А его самого с детства учили думать именно так — о благе подданных, о будущем, о долге. Учили, что даже если в краткосрочной перспективе это означает войну, ужас и смерть, то в долгой — спасение народа.

«Ты всегда должен думать о том, как будет лучше твоему народу через пять лет, через десять, а то и больше. Если твоему народу грозит исчезновение от голода из-за того, что ему не хватает территории — значит, надо пойти и отнять эту территорию у соседнего, более слабого государства, даже если при этом погибнет много людей. Простой человек всегда будет считать эту войну проклятием, а тебя — дураком. Но если ты выиграешь — ты спасёшь народ. Если проиграешь — твой народ погибнет гораздо раньше, чем от возможного голода в будущем. Вступать в войну сейчас или погибнуть потом — это решать только тебе. И только ты будешь нести ответственность».

Так ему вдалбливали мудрые учителя королевской академии. И вот теперь девушка, у которой отняли всё, просила не мести, не возврата потерянного, а мира для всех. Даже для тех, кто её обидел.

Маленькое ворчливое чудовище, — подумал он. — Вредная дикая кошка. Теперь я понимаю, почему ты стала мне так дорога.

Она опустила голову, посмотрела на него — и встретилась с ним глазами.

— Спасибо вам за этот день, Ваше Высочество. — Голос её был тихим, но твёрдым. — Это мой самый лучший день рождения. Я никогда его не забуду. — Она помедлила. — Я могу теперь считать вас своим другом?

— Конечно, можешь. — Он смотрел на неё, и в груди разливалось тепло, которое он не мог и не хотел сдерживать. — Но я хотел бы стать тебе больше, чем другом.

Она быстро взглянула на него и отвернулась. В глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, или на сожаление, или на то и другое вместе.

— Нет, — сказала она глухо. — Это всё испортит. Мы останемся друзьями — или не будем никем.

И развернулась, пошла в дом, оставив его одного под звёздами.

Ночью она проснулась от того, что замерзла. Когда зубы начали выстукивать дробь, она встала, укуталась в одеяло как в кокон и выглянула в общую комнату.

Принц спал лицом к очагу. Одеяло сползло на ноги, левое плечо медленно поднималось и опускалось в такт дыханию. Ему было жарко — она сразу поняла это по тому, как свободно он раскинулся, как беззащитно выглядело его лицо в отсветах догорающих углей.

А мне холодно, — подумала она с горечью. — Когда я предлагала поменяться местами, он был категорически против. И что теперь прикажете делать посреди ночи?

Укутавшись в одеяло, она бесшумно добралась до очага и села недалеко от принца.

Она не заметила, как заснула. Когда Чжу Ди проснулся среди ночи и увидел ее в коконе его тонкого одеяла, он сразу понял, что она замерзла.

Он осторожно встал, подошел, стараясь не скрипеть половицами, наклонился и просунул руку под её колени. Она вздрогнула мгновенно — проснулась, как дикий зверёк, уставилась на него широко распахнутыми глазами, в которых отражался огонь.

— Я отнесу тебя в постель, — сказал он тихо. — Не бойся.

— Ваше Высочество, — её голос был хриплым со сна, — простите, но я там замёрзла. У вас нет ещё одного одеяла?

Он понёс её к кровати, чувствуя, какая она лёгкая — как птица, как пустота, которую он хотел заполнить собой.

— Боюсь, что нет. — Он положил её на постель, оставив место рядом. Расправил одеяло, накрыл. — Но со мной ты не замерзнешь.

— Я не хочу… с вами… — начала она, но в голосе её не было прежней твёрдости, только усталость и смутная надежда на то, что он отступит.

— Давай хотя бы ночью не будем спорить? — он лёг рядом и обнял — нежно, но надёжно, как обнимают что-то хрупкое и бесценное.

— Вы можете… хотя бы не обнимать меня?

— Так ты точно не замёрзнешь, — ответил он спокойно и твердо. — Всё! Спи!

И вздохнул — глубоко, удовлетворённо. Сделал вид, что уже задремал.

Она полежала какое-то время, боясь пошевелиться, чувствуя его тепло через тонкую ткань рубашки, слыша ровное биение его сердца. А потом — сама не заметила как — её дыхание выровнялось, и она провалилась в глубокий сон, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности.

Он не спал. Смотрел на её лицо, такое расслабленное и беззащитное, и понимал, что все давно уже решил сам. Она назвала его другом. Она считала, что так будет правильно. Но он привык сам решать, что правильно, а что нет.

И это было его самым заветным желанием.