Глава 97 · Трактат о том, как чужие слова ранят глубже меча

В час, когда солнце окрасило крыши в цвет старой бронзы, а тени вытянулись подобно уставшим путникам, в кабинет принца вбежала служанка. Юбки её хлестали по ногам, дыхание сбилось.

— Ваше Высочество! Госпожа Сяо изволит быть в Павильоне Легких Весенних Облаков… У госпожи Ли. Мы умоляем Вас прийти.

Чжу Ди отложил кисть. Госпожа Сяо была красива той совершенной, почти неестественной красотой, что даётся женщинам взамен ума. Он знал, что глупость Сяо была опаснее любого яда, поэтому, не задавая лишних вопросов, устремился в Павильон.

Когда принц вошёл в покои Ли Сиань, перед ним предстала картина, достойная дешевого уличного театра. Госпожа Сяо возлежала на ковре, раскинув нежно-розовые одежды, словно лепестки пиона, сорванные ветром. Одна обнажённая ножка была выставлена вперёд с видом оскорблённой невинности. Лицо её выражало вселенскую скорбь, но глаза — глаза были сухи и цепко следили за реакцией принца.

Ли Сиань стояла в стороне. Чжу Ди заметил, что волосы её распущены — длинные, цвета лунной дорожки на поверхности горного озера, они падали на плечи непривычно беззащитно, и это встревожило его больше, чем вся театральная поза Сяо. Руки девушки были сжаты в кулаки, но дрожали. Глаза её, всегда серые, как зимнее небо, стали совершенно прозрачными, словно лёд на горном озере, сквозь который видно чёрную бездну. На мгновение он не узнал её.

— О, мой принц! — залепетала Сяо, прижимая ладонь к груди. — Госпожа Ли нечаянно толкнула меня… Умоляю, не наказывайте её, она, верно, не хотела…

Голос Сиань разрезал этот лепет, как нож разрезает шёлк. Тихий, ровный, обжигающе холодный:

— Госпожа Сяо. Во-первых, я ничего не делаю нечаянно. Если я двигаюсь — я знаю, куда и зачем. Во-вторых, если бы я решила вас толкнуть, ваше прелестное тело вылетело бы из этого павильона, проломив его двери своим узким лбом. После этого вы бы очень долго прятались от людских глаз. А если вы ещё раз явитесь сюда без приглашения, — я именно так и сделаю. А теперь, — она чуть наклонилась и подняла с пола какой-то предмет, — позвольте мне уйти. Здесь душно.

Она развернулась и вышла из павильона — спина прямая, шаг ровный, но в том, как она сжимала свою находку, чувствовалась такая боль, что госпожа Дао, стоявшая в углу, прижала руку к груди.

Принц проводил её взглядом. Он не бросился за ней, не окликнул. Просто смотрел, как она уходит, и в его глазах смешалось то, что он никогда не позволил бы себе показать при посторонних: беспокойство, нежность и горькое осознание собственного бессилия. Лишь когда её фигура скрылась за поворотом, он перевёл взгляд на Сяо. Наложница сжалась под этим взглядом — в нём не было гнева, только усталое разочарование и холод, от которого даже воздух в комнате стал тяжелее.

— Вы вернётесь в свои покои, госпожа Сяо, — произнёс он тихо. — И не покинете их без моего прямого приказа.

Она попыталась что-то возразить, но он уже отвернулся.

Госпожа Дао, наблюдавшая эту сцену, поняла всё. Не умом — сердцем. Поняла, какое место занимает в душе принца девушка с распущенными волосами и голосом, способным заморозить кровь. И поняла, что глупая красавица на ковре не занимает там и крошечного угла.

Вскоре Сяо ушла, вся в слезах, но их никто не заметил. Ли Сиань стояла на деревянном мостике над прудом с кувшинками. В тёмной воде, подёрнутой ряской, отражалось небо — бледное, угасающее. Она смотрела не на него. Смотрела на то, что держала в ладонях.

Принц подошёл и остановился в двух шагах. Она не обернулась.

— Ли Сиань.

Тишина. Ветер тронул её волосы, открывая бледную шею. В руках у неё лежала палочка для волос — простая, деревянная, с едва заметной резьбой в виде цветка сливы. Та самая, которую она всегда носила. Теперь она была переломлена пополам.

— Это всё, что у меня осталось от матери, — произнесла она глухо, не поднимая глаз. — Тётя отдала мне эту палочку, когда я гостила у неё. Сказала — мать носила её в день, когда познакомилась с отцом. А теперь и это сломано.

Она говорила спокойно, но пальцы, сжимавшие обломки, побелели.

Принц протянул руку, чтобы коснуться её плеча, но она чуть отстранилась — едва заметно, достаточно, чтобы он понял: сейчас не время.

— Прости, — сказал он глухо. — Я не уберёг тебя от этого унижения. Сяо пришла сама, я не посылал её. Но я должен был предвидеть.

— Предвидеть что? — она наконец повернулась. Глаза её были сухи, но в них стояло что-то большее, чем слёзы. — Что твои женщины придут смотреть на меня, как на зверя в клетке? Что в императорском дворце меня уже называют «непокорной наложницей из Вэй»? Это не слухи, Ваше Высочество. Это приговор. И теперь… меня легко можно найти.

Принц побледнел. Он ждал этого разговора, но не так — не через сломанную материнскую палочку, не через её голос, в котором не было гнева, только усталая обречённость.

— Кто может тебя найти? — спросил он, глядя в её глаза. Он знал ответ, но он ждал, что однажды она доверится ему настолько, чтобы назвать имя и все объяснить.

Она замолчала, глядя в пустоту. Внутри у неё всё сжималось в холодный ком. «Теперь принц Ки найдёт меня в два счёта. Он услышит „боевые навыки“ и „Вэй“ — и сразу поймёт, кто это. И тогда он придёт. А если Чжу Ди решит меня не отдавать… погибнут люди. Опять. И среди них будут те, кого я уже знаю. Офицер Чжоу. Госпожа Дао. Может быть, даже эта глупая Сяо».

— Неважно кто, — ответила она наконец и отвернулась обратно к пруду. — Кто угодно, кто ищет девушку из Вэй, умеющую убивать. А там, поверь, выбор невелик. Может, это и к лучшему. — Она горько усмехнулась. — Пусть уже это случится. Мучения тела терпимы. Мучения сердца — нет.

— Я не позволю тебе вернуться в Вэй, — выдохнул принц.

— У меня есть выбор? — Она бросила короткий взгляд через плечо. Тень улыбки, горькой и колкой. — Ты увёз бы меня в усадьбу силой. Сплетни сделают своё дело, и за мной придут. А я стою здесь, в твоём павильоне, с распущенными волосами и сломанной палочкой, и думаю: что мне осталось? Даже свобода — иллюзия. Я всегда была чьей-то. Отца. Жениха. Теперь — твоей пленницей.

— Ты не пленница.

— Тогда позволь мне уйти прямо сейчас. Я хочу уйти, — она вздохнула, — но не могу. У меня теперь нет даже шпильки для волос.

Принц нахмурился, не понимая метафоры.

— Куда ты хочешь уйти? Зачем тебе шпилька?

— Разве это важно? — Она отвернулась к пруду. — Я связана по рукам и ногам. Даже волосы не могу убрать с лица, чтобы видеть, куда идти.

— Послушай, Сиань. Я был неправ. Я обидел тебя. Но не наказывай меня так. Не говори о побеге, как об единственном исходе.

Она вздохнула, вглядываясь в темную воду пруда, пока ветер не тронул воду, и рябь не исказила отражение её бледного лица.

— Доброй ночи, Ваше Высочество, — сказала она и пошла прочь.

Он не остановил её. Только смотрел вслед, пока она не скрылась в дверях павильона.

В тот же вечер у дверей Павильона Легких Весенних Облаков появилась дворцовая стража. Два человека с длинными мечами в богатых ножнах. Открыто, не таясь. Ли Сиань, выглянув, увидела их и молча закрыла дверь. «Охрана. Не пленница? Лжец».

Она положила обломки палочки на столик у изголовья — так кладут вещь, которую ещё надеются починить, но уже знают, что не смогут. Рана на плече, почти зажившая, вдруг начала ныть.

Ночью её скрутил жар. Госпожа Дао послала за господином Джинг-Ду. Один из стражников побежал к принцу.

Чжу Ди, не успев даже как следует одеться, ворвался в павильон. Доктор уже склонился над ложем, где металась Ли Сиань. Лицо её горело, с губ срывались обрывки слов — то ли молитвы, то ли проклятья.

Принц смотрел на её мечущуюся фигуру и чувствовал, как внутри всё обрывается. «Её дух бунтует, и тело отвечает болью. Это я. Я сломал её палочку для волос. Я нарушил свои обещания. Я загнал её в угол».

— Рана воспалилась, — мрачно сообщил Джинг-Ду. — Придётся вскрыть и засыпать порошком. Держите её.

Чжу Ди встал у ее изголовья, положил руки ей на плечи. Но она не вырывалась. Лежала, стиснув зубы, и только слёзы текли из-под сомкнутых век — беззвучно и неостановимо.

Уходя, лекарь задержался у двери и сказал тихо, так, чтобы слышал только принц:

— Я лишь молюсь, чтобы это не оказалось заражением крови. Если так — мы бессильны. Завтра приду ставить пиявок, но госпожа, уверен, будет против. Она их терпеть не может. Но другого выхода нет.

Когда шаги доктора стихли, принц опустился на край постели. Взял её здоровую руку — маленькую, с мозолями от меча, и поднёс к своим губам.

— Ли Сиань, — прошептал он, и голос его сел от отчаяния. — Пожалуйста. Поправляйся. Не смей умирать, слышишь? Не наказывай меня так. Я знаю, ты хочешь уйти, но я не могу тебя отпустить. Я спрячу тебя в усадьбе, я стану тебе ненавистен — но ты будешь жить. В безопасности. Далеко от принца Ки и от моего дурацкого дворца. Только выживи. Прошу тебя. Я больше ни о чём не прошу.

Он склонил голову и прижался лбом к её горячим пальцам. Снаружи занимался рассвет, холодный и безучастный. А в павильоне шла своя война — между жизнью и волей к ней, между любовью и свободой. И палочка для волос, сломанная надвое, так и лежала на столике у окна.