Глава 28

Василиса вынырнула на улицу — резко, будто от удара током, — и настороженно огляделась, прищурившись.

«Втрескалась, ага, да щаззз… — протянула она сама себе, скривив губы в ироничной усмешке. — Я, конечно, не блещу умом, но влюбиться в Фархада? Нет. И ещё раз нет. Да я лучше с крокодилом в обнимку спать лягу».

Но любопытство грызло острее ножа.

— Интересно, о чём там Фархад с папашей секретничают? — её взгляд лихорадочно скользил по окнам. — Вот бы подслушать… Эх, шанс-то какой! А я… я без всего! Ни шпионской штуки, ни суперсилы!

Пробормотав это шёпотом — так, будто раскрывает величайшую тайну, — она прижалась к стене дома и, пригибаясь чуть ли не до земли, двинулась вдоль фасада в поисках кабинета. За углом отчётливо раздались голоса — отец и Фархад. Василиса молниеносно юркнула за огромный раскидистый кустарник, затаилась и вся напряглась, превратившись в один большой слух.

— Былинский! — прошептала она, нервно поджимая губы и стискивая кулаки. — Опять на своём птичьем языке болтают… А я из‑за этого Фархада даже телефон не успела взять с собой! Там хотя бы переводчик есть, а тут — сплошные шарады!

— Подслушивать нехорошо, — прозвучало прямо над ухом, тепло и насмешливо.

Василиса подпрыгнула так, что чуть не пробила головой ветку над головой, и в последний момент зажала рот ладонью — визг застрял где‑то в горле.

— Тьфу на тебя, Онур! — яростно шикнула она, с размаху тыкая его локтем в бок так, что тот ойкнул. — Да я бы тебе сейчас так врезала от неожиданности — неделю бы звёзды видел! Предупреждать надо, когда подкрадываешься!

Онур, давясь смехом, поднял руки в знак перемирия:

— Вась, успокойся! Не удержался — картина! Ты, куст, глаза — как блюдца, и уши… уши, которые прямо дрожат от любопытства. Прямо готовый скриншот из комедии!

— Очень смешно, — буркнула она, но уголки её губ невольно дрогнули. — Лучше скажи, о чём они там «мило» беседуют? Или ты только момент моего позорного испуга зафиксировал?

— Кое‑что я уловил, — подмигнул Онур. — В конце концов, вдвоём шпионить веселее!

Василиса закатила глаза:

— Слушай. Переведи-ка мне всё по‑человечески, а? Ну пожалуйста! Я тебе… э‑э‑э… в следующий раз пирожок с капустой отдам, самый румяный!

Онур сделал вид, что глубоко задумался, потирая подбородок:

— Пирожок — это, конечно, соблазнительно… Но знаешь что? Давай так: я перевожу, а ты обещаешь не тыкать меня больше в бок с такой силой. А то у меня синяки будут в форме твоих локтей!

Онур наклонился ближе, понизил голос до заговорщицкого шёпота и начал переводить, старательно пародируя интонации отца.

— Объяснись, — голос отца был низким, беззвучным раскатом грома перед бурей. — Что это за спектакль? Что за… ветреная девица? Вела себя как сорвавшаяся с цепи обезьянка. Смех, жесты, этот взгляд — всё кричит о пустоте.

Фархад чувствовал, как каменеют его собственные мышцы.

— Её зовут Василиса, отец. И она не пустая. Она живая. Искренняя. Это непривычно для нашего чопорного круга, поэтому кажется вульгарным.

— Искренняя? — Отец фыркнул, сделав шаг вперёд. — Она как фейерверк — ярко, громко и ничего после, кроме гари и запаха пороха. Фархад, дело не в том, что она русская. Дело в том, что она — чужая. Здесь. — Он ткнул пальцем сыну в висок, а потом в грудь, ближе к сердцу. — В её голове другие мысли. В её душе другие правила. Она не поймёт, что значит семья и традиции для нас. Она будет тянуть тебя в свой мир, где жена спорит с мужем как с соседом по лестничной клетке! Мы ценим скромность, сдержанность, уважение к старшим. А она… она словно вихрь, который всё это переворачивает вверх дном!

Гнев, долго копившийся внутри Фархада, закипел. Челюсти свело так, что заныли зубы.

— Ты судишь по одежке и по тому, как она смеётся! А она умнее и глубже, чем все наши «правильные» невесты, вместе взятые!

— Не смей повышать на меня голос! — рявкнул отец, и воздух в кабинете сгустился. — Я вижу дальше твоего увлечения. Это не та девушка, что станет опорой. Не та, что сможет носить наше имя. Она — ошибка. Мимолётное увлечение, которое нужно пресечь, пока ты не наделал глупостей.

Слова отца падали как удары хлыста. И в этот миг, на пике ярости и отчаяния, из груди Фархада вырвалось то, чего он сам не ожидал, о чём даже боялся думать вслух:

— Я её люблю!

Тишина повисла густая, звенящая.

«Что? Что я сейчас сказал? Я правда это сказал? Я действительно её люблю?» — пронеслось в голове Фархада панической, но освобождающей мыслью.

Он не планировал этого. Он хотел только защитить её, объяснить. Но эти три слова, вырвавшиеся из самых глубин, оказались единственной правдой, самой чистой и страшной. Он впервые признался в этом вслух. И самому строгому судье и себе.

Отец отшатнулся, будто от пощёчины. Его гнев сменился ледяным, обжигающим неверием.

— Что? Ты сошёл с ума? Забудь эти слова немедленно!

— Я люблю её, — повторил Фархад уже тише, но твёрже, чувствуя, как эта правда придаёт ему сил. — И это не мимолётно. И она не ошибка.

Лицо отца исказила гримаса презрительной жалости. Он медленно подошёл к столу, опёрся на него ладонями.

— Любовь, — проговорил он с горькой усмешкой. — Прекрасное чувство для поэтов. Но мы не поэты, сын мой. Мы — реалисты. И я не позволю любови разрушить то, что строилось поколениями.

Он выпрямился, и в его взгляде появилось что-то неумолимое, словно опускающийся занавес:

— Завтра на моём юбилее будет гостем семья Алиевых. С их дочерью, Наргиз, ты знаком с детства. Она получила блестящее образование, знает наши традиции, её уважают в обществе. После завтрашнего вечера будет объявлено о вашей помолвке.

У Фархада перехватило дыхание. Мир накренился. Он даже уже забыл про Лейлу, ради которой весь спектакль с Василисой и был затеян.

— Отец, ты не можешь просто… Просто решать за меня!

— Могу! — голос отца разрезал пространство, как сталь. — Это решено. Ты встретишь Наргиз как будущую невесту. А об этой… Василисе… ты забудешь, скажем всем завтра, что она подруга Онура. Если ты действительно мой сын и думаешь о будущем нашей семьи.

Внутри Фархада бушевала буря ярости: ужас, протест, бессилие. Но поверх всего этого, твёрдой скалой, лежали новые осознанные слова:

«Я люблю её, эту рыжую девчонку».

— Я не буду этого делать, — тихо, но отчётливо сказал Фархад. Его взгляд больше не горел, а стал холодным и острым, как лезвие.

— Прости? — Отец прищурился.

— Я сказал, не буду. Я не встречу Наргиз как невесту. И я не забуду Василису.

Отец молчал несколько секунд, оценивая сына, как противника на ринге.

— Тогда завтрашний вечер, — произнёс он холодным тоном, — станет для тебя не юбилеем, а экзаменом. Выбором. И помни, Фархад: некоторые решения, раз приняв, назад не вернёшь. Выбирай с умом. Всё. Иди.