Глава 9

Фархад резко выпрямился, в глазах вспыхнул огонь. Он подвинул журнальный столик ближе к Василисе, намеренно вторгаясь в её личное пространство, и произнёс, чеканя каждое слово:

— Рыжая, совсем границы потеряла? Я в курсе, что Турция для русских — это как волшебный купон на скидку, который работает круглый год. У вас там, наверное, уже в школах учат: «Если хочешь и море, и солнце, и чтобы после отпуска ещё на шубу осталось — лети в Турцию!» Мы годами держим цены так, чтобы ваши туристы, сверив чеки, восклицали: «Ну надо же, опять дешевле, чем в прошлом году!» — он опять наклонился ближе к Василисе, почти касаясь её губ. — Если хочешь вести дела — будь готова к равным условиям. А пока что‑то это больше похоже на попытку меня ограбить.

Васька толкнула ногой журнальный столик — он, вздрогнув, отъехал назад, увлекая за собой ошарашенного Фархада.

— Ты прямо как из одного места на лыжах вылезл! — фыркнула она, энергично поправляя рыжие вихры. — Цены растут как на дрожжах каждый день. А у нас в России — не по дням, а по часам! Так что пятьсот тысяч рублей. — Васька величественно поднялась с дивана, словно королева, объявляющая новый налог. — Либо бери в бизнес‑партнёры Рашида. Правда, ему ещё пол сменить нужно — это будет за твой счёт. В итоге выйдет ещё дороже.

В гостиной повисла тишина, густая, как овсяная каша.

— Ну нет, так нет. Гудбай, Саламандрович! — бросила Васька, махнув рукой, будто отгоняя мошку с особо наглым выражением лица.

Фархад смотрел, как Василиса направляется к двери, и внутри него будто натянулась струна — тонкая, звенящая, готовая лопнуть.

«Не уйдёт. Не может уйти вот так», — билось в голове, перекрывая шум крови в ушах.

Мысли сорвались в водоворот. Он представил, как делает резкий шаг вперёд, хватает её за запястье — не грубо, но твёрдо, так, чтобы она почувствовала: он не отпустит. Её рыжие волосы вспыхивают в воображаемом свете, когда он разворачивает её к себе. В глазах — сперва гнев, потом… что‑то иное, тёплое, тягучее.

Он видит, как его пальцы скользят по её шее, ощущая, как под кожей пульсирует жизнь. Её дыхание становится чаще, прерывистее. Он наклоняется, едва касаясь губами мочки уха, шепчет что‑то — не слова, а просто звук, низкий, вибрирующий, от которого её колени слабеют.

В его фантазиях комната растворяется. Остаются только они: её спина, прижатая к прохладной стене, его руки, исследующие каждый изгиб, каждый сантиметр её тела. Он чувствует, как её пальцы впиваются в его плечи, как она выдыхает его имя — не «Саламандрович», а просто… его имя.

Губы находят её губы — сначала робко, потом жадно, словно он пытается выпить её целиком. Её язык отвечает, сплетается с его языком в медленном, пьянящем танце. Он чувствует, как её тело подаётся навстречу, как она прижимается к нему всем существом, забыв про гнев, про торг, про эти проклятые пятьсот тысяч.

Его ладони скользят вниз, сжимают её бёдра, поднимают её так, что она вынуждена обхватить его ногами. Он несёт её — не к дивану, нет, к окну, где закатный свет окрашивает её кожу в золото. Он опускает её на подоконник, раздвигает её колени, встаёт между ними…

…И резко выныривает из грёз.

Василиса уже у двери. Рука на ручке.

— Стой! — его голос звучит громче, чем он хотел. Резче.

Она оборачивается, бровь приподнята, в глазах — насмешка и вызов.

— Ну что ещё, Саламандрович? Сделка не состоялась, расходимся, меня ждёт море, пальмы и песок.

Фархад делает шаг вперёд. Ещё один. Теперь между ними — всего шаг. Он смотрит ей в глаза, и в этом взгляде — не только деловая хватка, но и что‑то горячее, невысказанное.

— Пятьсот тысяч — это слишком. — Он делает паузу, словно взвешивает каждое слово. — Давай триста.

Его голос твёрд, но в глубине зрачков плещется то, что он не решился бы озвучить:

«Останься. Не ради сделки. Ради этого… того, что только что было в моей голове. Того, что может стать реальностью».

— Триста? — Василиса рассмеялась. — Я разве похожа на тракториста? Ну, знаешь, такого — в кепке, с гаечным ключом, который вечно говорит: «Да я сам всё сделаю, не надо мне тут!»

Фархад непонимающе нахмурил лицо.

— При чём тут тракторист?

— О-о-о-о-о, забей, юмор явно не твой конёк. — она скептически улыбнулась. — пятьсот тысяч рублей! — громко повторила она, чтобы до него дошло, что она не шутит.

Стоя так близко, она вдруг остро ощутила его присутствие — тепло его тела, едва уловимый аромат его парфюма, смешивающийся с запахом древесины и едва заметной цитрусовой ноткой. Её взгляд невольно скользнул по его рукам — сильным, с чётко проступающими венами, и она представила, как эти пальцы скользят по её коже, пробуждая каждую клеточку.

«Блин, он даже злиться умеет сексуально…» — пронеслось у неё в голове.

Мысленно она уже сократила последние сантиметры между ними. Её пальцы зарылись в его волосы, губы нашли его губы — жадно, без остатка. Она воображала, как он прижимает её к себе, как его ладони скользят по её спине, ниже, к пояснице, затем вверх, к груди. Она буквально чувствовала, как его большие пальцы осторожно касаются её сосков, слегка сжимая их, вызывая волну дрожи, которая прокатывается по всему телу.

Её дыхание участилось, стало поверхностным. Она представила, как его губы следуют за руками — сначала к шее, затем к ключицам, к груди, оставляя на коже влажные, обжигающие следы. Каждый его поцелуй, каждое прикосновение отзывалось в ней пульсирующим жаром, собирающимся внизу живота.

«Он должен согласиться. Должен. Иначе я просто сойду с ума», — думала она, стараясь удержать на лице маску безразличия, но внутри всё трепетало от нетерпения.

— Слушай, Василиса, — его голос вдруг стал тише, почти шёпотом. — Давай найдём компромисс. Четыреста. Это моё последнее слово.

«Четыреста — и точка. Или даже триста… Да хоть двести! Лишь бы не отпускал», — прошептала она себе, как растаявшее крем-брюле.

Она замерла. В его глазах читалось нечто большее, чем просто желание закрыть сделку. Что‑то глубокое, почти уязвимое. И это заставило её сердце дрогнуть.

— Четыреста… — протянула она нараспев, словно пробуя цену на зуб. — Ладно, только запомни, медный тазик, — в голосе Васьки прорезались стальные нотки, — никаких тут тебе… кхм… телесных утех. Обломись!

Фархад хмыкнул, с трудом сдерживая смех.

— Пф-ф, да кому ты нужна, морковь перезрелая. Рыжие — это вообще не моя тема. Я скорее на кактус сяду, чем на тебя позарюсь! И, кстати, у меня есть Лейла. Самая лучшая девушка, настоящий алмаз среди стекляшек.

Упоминание Лейлы кольнуло Василису. Желваки заиграли на скулах. А он, не замечая, добавил с невозмутимостью гранитной статуи:

— Ужин в восемь. — Резким движением распахнул дверь и вылетел из дома, словно герой боевика, спасающийся от взрыва.

— Я после шести вечера не ем! И тебе не советую. — крикнула она ему вслед, размахивая руками, как ветряная мельница в ураган.

— А я ем, — буркнул он, направляясь к машине с видом человека, который точно знает, чего хочет. — Приготовь что‑нибудь… колоритное. Из русских национальных шедевров. Чтобы дух захватило и слюнки текли ручьём!

Василиса застыла, от возмущения, а потом взорвалась:

— Ах ты чернобородый самодур! Я тебе не кухарка, ты, ходячая энциклопедия абсурдных приказов! Отдельные услуги — за отдельную плату! Пусть Рашид колдует у плиты, у него наверное это лучше получается!

— В его должностные обязанности это не входит, — отрезал Фархад с хладнокровием хирурга, делающего надрез. — И моя псевдо-девушка, должна уметь готовить.

Василиса побагровела и сжала кулаки.

— И чемодан мой из отеля привези, холоп!

Глядя вслед уезжающей машине, она злобно ухмыльнулась и потёрла ладони, словно готовилась к грандиозному заговору.

«По жрать, он вкусненькое захотел, да ? Будет тебе русский бунт, бессмысленный и беспощадный с ложкой дёгтя! Испортил мой долгожданный отпуск, верблюд кривоногий, так я тебе такую «сладкую жизнь» устрою, что ты взвоешь!»