Глава 15. Предрассветный гость
Гастон посмотрел назад – туда, где осталась столица, но вопреки ожиданиям не испытал ни капли сожалений. Будто не дом родной покидал, а чужой город, в котором провел не больше недели. Странное ощущение. Ну да черти с ним. О чем сожалеть-то? Что он оставляет за собой? Все близкие оказались фальшивками. И мать, и невеста, и лучший друг. Отец, правда, настоящий, но от этого нелегче. Плевать ему на Гастона. Медальоном пользовался, а на сына то с плетью, то с кулаками кидался, раз за разом напоминая, какое он ничтожество. А тот и не спорил.
- Что приуныл? – поинтересовалась Огонёк.
Лесная девчонка ехала верхом на Лизетте, которая, к их общему счастью, обернулась лошадью. Не пришлось тратить время, дабы прятать от посторонних глаз очередную чудо-зверушку. Чем быстрее и дальше убраться от столицы, тем безопаснее. Толкового плана они пока не придумали, просто ехали туда, куда «ехалось».
- Я? Приуныл? – Гастон умело изобразил веселье, благо за годы «дружбы» с герцогом Себастьеном он мастерски научился делать это в любом настроении. - Да я бодр и готов к подвигам! Попробуйте, догоните!
И он погнал лошадь – самую обычную, купленную на постоялом дворе, вперед. Не сомневался, что Лизетта откажется от преследования. Настроение не то. Однако за спиной раздался бойкий стук копыт. Видно, женушке хотелось выплеснуть эмоции. Что ж, не самый плохой способ…
…Накануне, как ни странно, операция по «спасению» Огонька прошла без проволочек. Супруги не только успели добраться до апартаментов, но и захватили вещи первой необходимости, а еще драгоценности Лизетты. Правда, на выходе из замка дорогу преградили стражники, но лесная девчонка вышла вперед и угрожающе подняла руки.
- Сейчас всех в свиней превращу! Навсегда! Никто расколдовать не сумеет!
Как стражники ни страшились герцогскую чету и дворецкого, перспектива до конца дней ходить на четырех копытцах и хрюкать напугала куда сильнее. Бравые парни расступились, пропуская троицу. Мол, ступайте на все четыре стороны, главное, чтобы выбранная сторона располагалась как можно дальше.
Беглецы и сами не возражали против такого плана. Семейство Винзур затаит обиду и захочет отыграться за рукоприкладство, старший Ла-Пьер легко не сдастся, попытается вернуть источник власти. Не говоря о черном принце, которым все кругом стращают. Но сначала следовало хоть немного подумать. Гастон не сомневался, что Лизетта предложит обратиться за помощью к папеньке-императору, и ошибся. Этот вариант она даже не рассматривала, явно не считая родственников союзниками.
- У тебя есть знакомые скупщики? – спросила она мужа. – Те, что ночью работают? Надо продать драгоценности. Некогда до завтра выжидать.
- Ты готова расстаться с бриллиантами и рубинами? – изумился Гастон.
- Мне их дарили, чтобы задобрить и откупиться. Да и где в них щеголять? На постоялых дворах? А деньги – это деньги. Они нам понадобятся.
На «дело» пошли вдвоем. Огонька оставили под присмотром хорошей знакомой – трактирщицы, за которой был крупный должок. Однажды Гастон помог ей договориться с бандой Вилли, дабы подождали и не сожгли заведение дотла за просроченную выплату. Лесная девчонка не обрадовалась перспективе оставаться в подсобке трактира, но Гастон объяснил, что присутствие ребенка покажется скупщику подозрительным, а у них и так проблем по горло. Он и Лизетту не горел желанием брать, но та уперлась.
И снова всё сложилось отлично. До нужной лавки добрались без приключений. Благодаря повязке на рукаве банда Вилли их не трогала. Ночные гуляки скользили по нервничающим супругам равнодушными взглядами, будто по злачным местам разгуливает не эффектная блондинка, а неприметная дурнушка. Этому, вероятно, способствовала уже не повязка, а медальон удачи. Он же помог со скупщиком. Хитрый на вид старикашка взял весь предложенный товар и заплатил за него хоть и меньше реальной стоимости, но больше, чем Гастон рассчитывал.
- Почему ты не хочешь попросить о помощи папеньку? – спросил он Лизетту, выйдя из лавки. – Соглашаешься ехать неизвестно куда?
Она пожала плечами.
- А толку? Ты же видел, как он решает проблемы. С глаз долой, и все дела. И вообще, у меня предчувствие, что нельзя никого вмешивать. Мы сами по себе. Кстати, - она запустила руку в корсет и вытащила медальон власти. – Надень его. Так надежнее.
Гастон замотал головой.
- Чтобы все шарахались, как от папаши? К тому же, один уже на мне.
- Будет два. Надень. Мату… хм… госпожа Ла-Пьер сказала, это твоя собственность.
- Но с какого перепуга? – Гастон смирился, взял из рук жены волшебную вещицу и повесил на шею. – Ух…
Кожу на груди обожгло огнем, но боль мгновенно сменилась на легкое и даже приятное покалывание. Он торопливо расстегнул рубашку и присвистнул. Вместо двух медальонов взору предстал один. Но с парой букв «У» и «В».
- Слились? – изумилась Лизетта. – Сплошные сюрпризы.
«Неприятные сюрпризы», - промелькнуло в голове. Ведьма Клотильда требовала медальон истины. Но как его отдать, если он объединится с остальными? Впрочем, какая печаль? Его еще найти надо, а потом раздумывать над проблемой.
Не факт, что поиски вообще увенчаются успехом.
- Как думаешь, кто твоя настоящая мать? – спросила Лизетта после паузы.
- Разве неочевидно? – ответил Гастон без намека на эмоции. – Чародейка Кара. Я жил с ней в раннем детстве, потому мне и снится то…хм… событие. Что-то стряслось, и Кара отдала меня отцу. В замке Винзуров об этом никто не знает, ведь родители устроились к герцогскому семейству, когда мне четыре стукнуло. Перебрались туда уже со мной.
- Но Кара – чародейка, а у тебя нет магических способностей, - возразила Лизетта, провожая смущенным взглядом уличную девицу и подвыпившего парня. Парочка скрылась в соседнем переулке и явно не для поцелуев.
- Может, есть способности, - отозвался Гастон хмуро, вспомнив с толикой обиды магию Дины в шатре циркачей. – Просто меня никто не обучал. Уверен, Кара не отдала бы медальон постороннему. Да и Дина оговорилась, сказала мне двадцать три, хотя день рождения только через полгода. Видно, отец с фальшивой матушкой придумали новый.
Лизетта посмотрела на мужа с недоумением.
- Ты так спокойно об этом рассуждаешь, будто не тебя касается.
- А что делать? Головой об стену биться? Ты же из-за своего семейства не бьешься.
Супруги вздохнули в унисон. Лизетта подумала, что Гастон ошибается. Нет, об стену она никогда не билась. И всё же слез в детстве из-за родителей и сестер, живущих в императорском дворце припеваючи, пролила немало. Гастон же подумал, что ошибается Лизетта. Он не спокоен. Совершенно не спокоен. В душе бушевал ураган, впору схватить палку и крушить ею всё подряд. Пока в руках сила не закончится.
Если он прав, и чародейка Кара – настоящая мать, выходила вот какая штука: от него она избавилась, отдала жестокому отцу, а дочку вырастила сама и магии научила. Обидно? Еще как! Дине, значит, судьба магички, а ему – унылая жизнь в монастырских стенах. Вряд ли Кара возражала против планов Уильяма Ла-Пьера отправить сына в монахи. Нет, на Дину он не сердился. Девчонка-то причем? Не она решение принимала. А вот матушке высказал бы пару-тройку претензий. Оставлять детей с теми, кому они даром не нужны, огромная ошибка…
****
После дня пути вынужденные путешественники решили провести несколько часов на постоялом дворе. Солнце село, Лизетта обернулась, и на всех троих осталась одна единственная лошадь. Гастон предложил поспать часа четыре, а потом убраться подобру-поздорову, пока вместо жены не появился огнедышащий дракон. Главное, еще одного коня купить. А там, когда наступит рассвет, решать, как поступить: двигаться дальше или прятаться с очередной необычной животинкой в лесу.
Увы, свободных комнат не нашлось.
- Завтра ночь купаний, - объявил хозяин. – Всё кругом переполнено. Можете, на сеновале переночевать, коли «ароматы» не смущают. Он над конюшней.
Гастон махнул рукой. Сеновал, так сеновал. Лишь бы поспать, да не под открытым небом. За последний час набежали тучи, до утра непременно прольется дождь. К сожалению, хозяин не преуменьшил, запахи снизу шли отнюдь не ароматные, но Гастон слишком устал, чтобы жаловаться. Лизетта тоже помалкивала, хоть и морщила нос.
- Какие же глупые эти люди, - проворчала Огонёк, пока Гастон делил на троих скудный ужин, который им смогли предложить: по ломтю хлеба с сыром, кусочек ветчины и кувшин молока. – Думают, что искупаются в особую ночь и от всех хворей излечатся.
- А разве это не так? – удивился Гастон.
Обычай купальной ночи он знал с детства. Мать, то бишь, Инесса Ла-Пьер не раз вывозила их с братьями на ближайшее лесное озеро – окунуться и оздоровиться.
- Конечно, нет. Купаться надо не завтра, а сегодня. Магам. А людям и вовсе необязательно. На них обряд не действует.
Она запихнула в рот свою порцию еды и направилась к выходу.
- Ты куда?
- В лес.
- На купания?
- Нет, - глазища сердито блеснули, мол, какой же ты бестолковый, всё же очевидно. –Надобно силу колдовскую укрепить, а то всё истратила. В лесу быстрее выйдет.
Гастон хотел, было, возразить. Нечего ребенку в одиночку шастать, но Лизетта качнула головой – не вмешивайся, девчонка знает, что делает.
- Ты, главное, до рассвета возвращайся, - попросил он.
Огонёк кивнула и, напевая песенку, поспешила в ночь.
Прежде чем отправиться на боковую, Гастон принес ведро воды. Ополоснул лицо и вышел наружу, чтобы дать возможность Лизетте заняться водными процедурами. Небо всё темнело. Вдали – над лесом – промелькнула молния. Может, зря Огонёк на ночную прогулку отправилась? С другой стороны, она всю жизнь провела в лесу. Видела и грозы, и метели. Должна уметь находить укрытие. Это людям непогода неприятна, а то и страшна. Маги, особенно лесные, такой «ерунды» не боятся.
Сверху упало несколько крупных капель, и Гастон поморщился. Не из-за дождя как такового, а из-за воспоминания о последнем пребывании под ним. В ту памятную ночь они с герцогом Себастьеном отправились в красный замок – похищать богатую девицу. Знал бы он, как всё обернется, сидел бы в ссылке тихо, как мышь. И носа из обветшавшего замка не высовывал. Рано или поздно старший герцог Винзур сменил бы гнев на милость, простил бы отпрыска, и тот вместе с приятелем вернулся б в столицу. Жизнь пошла бы своим чередом.
Хотя…
Гастон вдруг задумался о том, как бы всё сложилось, не случись судьбоносное похищение Лизетты. Всё верно, он бы вернулся в столицу, сносил бы, как и раньше, беспочвенные папенькины претензии с оплеухами, пресмыкался б перед так называемым другом, терпя капризы и сумасбродства. А еще женился на Сабине, которую б делил с молодым герцогом. Пребывал бы в «счастливом» неведении и оставался тюфяком. Перспектива отнюдь не радужная. Да, нынче тоже радоваться нечему, но у него есть свобода выбора. Или ее иллюзия.
Дождь усилился, и Гастон, уверенный, что жена закончила с умыванием, юркнул назад – под крышу. Сделал пару шагов и замер, зачарованный представшей картиной. Лизетта в одной нижней юбке склонилась над ведром с водой. Светлые пряди вились по обнаженной спине, напоминая пружинки. В облике ощущалась легкость и стать, как в первую встречу, когда девушка босиком танцевала в беседке в проливной дождь. У Гастона перехватило дыхание, почудилось, от кожи жены отходит серебристое свечение. Он с трудом поборол желание протянуть руку и коснуться ее – бархатистой, мягкой.
Под ногами скрипнула дощатый пол. Лизетта развернулась. Вскрикнула и прикрылась руками. Но Гастон, хоть и отвернулся в тот же миг, успел разглядеть всё, что надо. Точнее, то, что не надо. Каждый изгиб.
- Прости! Я…я… думал, ты того… закончила. А там льет, как из этого… ну…
Треклятое название совершенно вылетело из головы, вытесненное притягательными формами жены. И неважно, что этот самый предмет обихода стоял неподалеку.
- Тьфу на тебя! – раздалось за спиной.
Судя по шороху, Лизетта торопливо одевалась. Голос прозвучал ни разу не смущенно. Зато грозно. Гастон заподозрил, что коли завтра она превратится в боевую живность, то припомнит всё ненароком увиденное.
- Можешь поворачиваться.
Он бы предпочел не шевелиться еще какое-то время, чтобы не встречаться с Лизеттой взглядом. Не дайте боги, прочтет по глазам, какое впечатление произвела. Глупо это. Еще недавно рогами по мягкому месту прикладывала и огнем из пасти чуть шевелюру не сожгла, а теперь он глянул на обнаженную грудь и сразу размяк? Нет уж! Не получит она – дракониха эта – его тепленьким. И вообще, вся эта красота – напускное. Знает Гастон ее натуру – буйную и несговорчивую.
Впрочем, медлил он зря. Лизетта на него даже не смотрела. Стояла спиной. На этот раз полностью одетая. Заплетала белокурые волосы в косу, беспечно напевая под нос. Ничем эту бестию не проймешь!
- Спокойной ночи, - буркнул Гастон и устроился в дальнем углу.
Лизетта демонстративно не ответила. Закончила с «прической» и тоже отправилась спать – в противоположный угол. Но если муж уснул быстро, она ворочалась на сене с боку на бок часа два, виня раскаты грома и стук дождя по крыше. Однако причиной бессонницы был вовсе не шум снаружи. Гастон ошибся, посчитав, что Лизетта не испытала смущения. Еще как испытала! Щеки горели, словно весь день провела на солнце. Ну и угораздило! В таком виде ее не лицезрел никто, кроме фальшивой воспитательницы и пары горничных. И уж точно ни один мужчина!
Еще больше самого факта появления Гастона в неподходящий момент взволновала его реакция. Хоть муж и поспешил отвернуться, Лизетта распознала блеск в глазах. Странно, но это не испугало. Смутило, да. Однако еще и польстило. Прежде Гастон, как и все остальные мужчины, воспринимал ее, скорее, зверем, нежели девицей. Не замечал ни лица, ни фигуры. Мол, корова, она и есть корова. А теперь… теперь разглядел женщину. Женщину, достойную интереса.
И не важно, что самой Лизетте нет никакого дела до Гастона. Он – мужчина. Потому его интерес всё равно приятен. Поднимает и настроение, и самооценку.
****
Гастону снился всё тот же сон. Молодая Кара трясла его за плечи и повторяла знакомую фразу. Однако появились и новые подробности. Устав от ругани, чародейка потащила его за руку по коридорам замка, гораздо богаче, чем у Винзуров. Не обращала внимания ни на горестный рев, ни на заплетающиеся детские ноги.
«Сам виноват», - процедила она, остановившись у неприметной двери. – «Придется увезти тебя, чтобы спасти от судьбы. И от смерти».
«Мама…» - прохныкал он.
Но Кара резко развернула его и схватила за ворот:
«Сиди в спальне! Не смей больше никуда выходить! Ты понял, Габриэль?»
Он лишь всхлипнул и кивнул.
«Вот и славно. А я пока настойку особенную приготовлю. Выпьешь ее перед сном…»
Кара ушла, а Гастон прошагал в спальню с детской кроватью под пологом. Но вместо того, чтобы взобраться на неё, завертелся на месте, приговаривая:
«Елисей! Ну, где же ты, Елисей?»
Никто не отозвался, и маленький Гастон сел на пол. Вытер рукавом мокрые щеки, приказывая себе успокоиться, ведь мальчики не плачут. Но неугомонные слезы побежали еще сильнее. Слезы обиды. Он не сделал ничего дурного и не понимал, за что его ругают. Тем более, прежде мама никогда не повышала на него голос.
«Ну, и чего ревешь? Тебе не положено».
Нет, это не мать вернулась. Рядом стоял серебристый лис и взирал с укоризной.
«Елисей! Мама ругается!»
«Ругается? И что же ты натворил?»
«Я…» - мальчик снова громко всхлипнул. – «Я просто… просто…»
- Ой! Ой-ой-ой!
Гастон не сразу понял, что происходит. С чего бы отцу проникать в странный сон? Да еще дуть на обожженную руку и стенать, как девчонке? Хотя ожоги на пальцах, и впрямь, получились знатные.
- Как он нас нашел?!
К ним подскочила Лизетта с ошалелым выражением лица, и до Гастона дошло, что происходящее – не продолжение сна, а самая настоящая реальность. Папенька загадочным образом умудрился их разыскать и попытался среди ночи украсть медальон.
- Он мой! Отдайте! – процедил он, «убаюкивая» пострадавшую руку.
Выглядел родитель жалко. И вовсе не грозно, как раньше. Постарел, осунулся, будто не сутки прошли, а несколько месяцев. Обычно идеально уложенные волосы торчали во все стороны, а глаза… глаза, как у пса побитого, по-другому не скажешь. Но в то же время злые, будто этот самый пес поник, но затаил лютую обиду, чтобы после отыграться.
- Отдайте, - повторил отец. Но не требовательно, а плаксиво.
Тяжко вздохнул и опустился на пол.
- Как ты нас нашел? – спросил Гастон и с уважением покосился на Лизетту. Она схватила забытые работниками вилы и направила их на свекра. Мол, только попробуйте еще что-нибудь выкинуть, я и без рогов с вами справлюсь.
Отец пожал плечами.
- Я его чувствую. Медальон. Отдайте.
- Но он не твой. Матушка… твоя жена сказала, он был на мне. Значит, медальон – моя собственность, а ты ее присвоил.
Ульям Ла-Пьер скривился, будто увидел нечто омерзительное.
- Считай это платой. За твое содержание и воспитание.
- Платой?! – возмутилась Лизетта. Вилы угрожающе задрожали. – Он – ваш сын. Это ваша обязанность - растить и…
Она не договорила, потому что свекор расхохотался, как безумный.
- Сын? Еще не хватало! Мои сыновья приличными людьми выросли. Один служит и империю защитит от врагов, коли понадобится. Другой булки да пироги печет, тоже дело важное и нужное. А этот, - он разочарованно кивнул на Гастона, - сплошное недоразумение. Слава богам, я тут никаким боком.
- Но госпожа Ла-Пьер сказала… - начала Лизетта, но свекор перебил.
- Лишь то, что я ей внушил. Правду она бы не потерпела.
- К-к-какую правду? – выдохнул Гастон.
Боги! Что еще скрывает эта семейка?!
Фальшивый папаша сложил руки на груди, но задел обожженные места и застонал.
- Ничегошеньки я тебе не скажу, пока имущество не вернешь.
- Не вздумай, - шепнула Лизетта, но в планы Гастона обмен и так не входил.
- А если я прикажу? – спросил он проникновенно.
- Не выйдет, - Ульям Ла-Пьер усмехнулся. – Медальон дает власть. Но не сразу. Нужны недели, дабы он с тобой сроднился и начал на окружающих влиять. Так что не надейся на откровенность, бездарь ты никудышный. Эх, была надежда, что хоть монах из тебя выйдет, и пользу будешь людям приносить. Да куда там…
Гастон возвел глаза к потолку. Опять с этим монашеством привязался. Не уймется всё.
- Чья это была идея? Твоя, небось?
Ла-Пьер хитро прищурился.
- Вовсе нет. Я в монахов не особо верю. Мать твоя придумала. Настоящая. Так и велела, когда тебя отдала. Мол, как вырастет, пусть в монастырь отправляется и живет там до конца дней, сколько бы боги не отвели. Тьфу! – он сообразил, что нарушил собственный же зарок ничего приемному сыну не рассказывать. – На этом всё. Даже не спрашивай, кто твоя мать и откуда.
- Кто она, я и без тебя знаю, - объявил Гастон с толикой самодовольства. – Чародейка. Карой звать.
О, да! Надо было видеть папенькино лицо. Глаза скакнули на лоб, густые брови почти слились с волосами, рот открылся так, что нижняя челюсть того гляди до груди достанет.
- От…от…откуда узнал?!
- Виделись недавно, - бросил он с деланным равнодушием.
- Врешь! Кара умерла. Уж много лет минуло!
Теперь опешил Гастон. Как это – умерла? Не с призраком же он встречался?
- Умерла, - повторил Ла-Пьер. – Во время вторых родов. Вместе с ребенком. Девочкой.
Гастон и Лизетта переглянулись. Дина! Но ведь она очень даже жива. Как и мать. Неужели, обман? Но для чего все это понадобилось?
«Что ты наделал? Что же ты наделал?» - вновь зазвучало в ушах.
Гастон поежился. Что если причина всего этого «маскарада» его таинственный поступок? Тот, который так напугал и разгневал мать?
- Почему Кара меня отдала? Говори!
Но Ла-Пьер не шевельнулся. Погрузился в печальные думы о прошлом.
- Ладно! – Гастон сжал кулаки от бессильной ярости. – Тогда скажи, кто мой отец?
Он не сомневался, что мужчина, который много лет назывался его родителем, снова промолчит. Но не спросить не мог. Вопрос будто жег рот. Однако Ла-Пьер встрепенулся. Посмотрел на приемного сына, а в глазах промелькнула ненависть.
- Художник. Такой же никчемный бездельник. Ты и внешне похож на него. Только волосы от матери достались.
- Художник? – переспросил Гастон благоговейно.
Сердце сжалось, будто угодило в тиски. Вспомнилась детская страсть к рисованию и бесконечные порки за нее. Отец запрещал брать в руки угольки и краски, говорил о предсказании, мол, сыну надобно забыть о художествах, иначе навлечет беду на всю семью. Значит, всё ложь. Приемный родитель не хотел, чтобы ребенок рисовал, потому что ненавидел настоящего отца. Из-за этой ненависти он лишил Гастона единственного занятия, приносившего истинную радость. Лишил призвания.
Стоп!
Но почему, собственно, Уильям Ла-Пьер ненавидел мужа Кары?
- Проклятье, - простонал Гастон, взъерошивая пятерней волосы. – Ты был влюблен в нее! В мою мать!
На груди вновь вспыхнул сдвоенный медальон. Но не обжег. Предал уверенности.
- Отвечай мне! Я приказываю!
Он сам не понимал, почему это сказал. Слова пришли сами. И, как ни странно, помогли. Отец подчинился, хотя лицо исказилось от напряжения и нежелания говорить.
- Кара была моей невестой. Но мне пришлось жениться на Инессе. Родители настояли. Она собиралась за моего старшего брата, но он погиб за три дня до свадьбы. Увидел, как лошадь, в телегу запряженная, понесла. Скакала прямо на детишек, что в траве играли. В общем, спас их от смерти неминуемой, а сам… - Ла-Пьер горестно махнул рукой. – Инесса осталась ни женой, ни вдовой. Она ведь у нас жила. Ее семья брак не одобрила, из дома выгнала. Конечно, жених с невестой ночевали отдельно, но людям не докажешь. Вот родители решили, что я должен жениться, чтобы Инессу от позора уберечь.
- И ты беспрекословно согласился? – изумился Гастон.
Это папенька-то? Ему же плевать на чужие приказы с высокой колокольни.
- В семье Ла-Пьер принято отца с матерью слушаться. Даже если у самого иные желания.
Гастон с трудом удержался от ругательств. Вот, как! Сам по приказу родителей взял в жены нелюбимую женщину, заставив страдать и себя, и настоящую невесту, но с собственными детьми поступал также, не позволяя самим выбирать жизненный путь.
- А Кара, значит, вышла замуж за художника?
- Да. Но он ей не нравился. Родня настояла. Говорю же, бездельник! Неудивительно, что тебя – его копию – Кара бросила и велела, как вырастишь, в монастырь отправить. Мне, правда, пришлось для Инессы сказочку сочинить. Мол, зарок я дал, пообещал богам, что раз жене изменил, плод той измены служить им отправлю. Она одобрила, посчитала правильным решением.
- Как зовут моего отца?
Ла-Пьер, безропотно отвечавший на последние вопросы, вдруг осклабился и отрицательно мотнул головой, а Гастон ощутил, как на груди остыла магическая вещица.
- Ничегошеньки я тебе больше не скажу. Не надейся. А медальон всё равно верну.
- Ах, ты! – он издал звук похожий на рычание, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не замахнуться на так называемого родителя.
Собрался, было, попробовать снова приказать ему говорить, но Лизетта охнула и схватила его за рукав. Но вовсе не в попытке защитить Ла-Пьера.
- Рассвет, - прошептала она через силу. – Мне пора.
- Куда пора? – не сразу сообразил Гастон. – Ох, черти…
За допросом они и не заметили, что снаружи вот-вот взойдет солнце.
- Хватай вещи, и бежим! – скомандовал он и первым перекинул через плечо тяжелый тюк, оставив жене поклажу полегче.
Проклятье! Где же Огонёк?! Ей полагалось вернуться до рассвета!
Увы, далеко убежать не получилось. Едва они миновали лесенку и половину пути от сеновала до ворот, Лизетта уронила мешок и качнулась, будто в трансе. Подняла руки вверх и… Гастон зачарованно смотрел, как жена делает кувырок, и молился всем богам на свете, чтобы вместо нее взору предстала лошадь. Или хотя бы корова. Но…
Земля содрогнулась от удара мощных когтистых лап, в небо взметнулось пламя.
- Вот, черти огнедышащие, - простонал Гастон горестно. – Дракон…
Как вовремя! Ну, в самом деле! Хуже не придумаешь!
Или придумаешь?
- Ой, мамочка! Спасите! Нечисть!
Кричала поломойка, вышедшая на крыльцо гостиницы с ведром воды. Ее вопль вкупе с грохотом, что устроила Лизетта, послужили сигналом для других обитателей постоялого двора. Заскрипели рамы, и криков сразу прибавилось. Они умножались и умножались. Ничего удивительного. Любой бы пришел в ужас, увидев спросонья самого настоящего дракона размером с трех коров!
- Чего замер? – прошипела Лизетта сквозь острые, как кинжалы, зубы. – Залезай!
- Куда? – прошептал Гастон.
- Да на меня! Живее!
Он сам не понял, откуда взялась храбрость. Однако вскарабкался по чешуе на спину жены, да еще и оба мешка прихватить не забыл. С боков с шумом захлопали крылья, и земля мигом осталась далеко внизу. Прежде чем улететь, жена сделала круг над постоялым двором. Выпустила мощное пламя, не задев ни единой постройки, и пообещала не предвещающим добра тоном:
- Только попробуйте кому-то рассказать, что видели. Вернусь и всех сожгу!
Гастон вздохнул тяжко. Ну и жена… А еще пожалел о лошади, оставшейся в конюшне…
…Полчаса спустя он сидел в лесной глуши возле озера, в котором следующей ночью планировал купаться весь честной народ, с грустью взирал на водную гладь и отходил от безумного полета. Лизетта лежала рядом на пузе и страдала. В смысле, перечисляла блюда, которые бы сейчас с удовольствием бы умяла. А еще ругала Огонька. Вернись девчонка вовремя, Уильям Ла-Пьер не застал бы их врасплох, да и ноги с крыльями не пришлось бы уносить в срочном порядке. Поди теперь, найди эту бестолковую девчонку.
Гастон и сам переживал. И за всё выше перечисленное, и за будущее. Во-первых, если не найти Огонька, она нажалуется деду, а тот уничтожит их с Лизеттой силой мысли. Во-вторых, фальшивый папенька чувствует медальон, стало быть, снова разыщет их, куда бы они ни подались. Плохо. Он напомнил пьяницу с похмелья, не способного приходить в себя без новой порции пойла. Прямо-таки трясся от желания воссоединиться с магической вещицей, дарующей власть над другими.
- Не хочу носить медальоны. Вдруг стану одержимым, как папаша.
- Не станешь.
Позади из воздуха «соткался» серебристый лис и оскалился на Лизетту, ибо та с аппетитом принюхалась, явно сочтя «приятеля» мужа подходящим завтраком.
- Отец твой носил медальон годами, а ты только-только надел.
- Отец? – усмехнулся Гастон. – Он мне не отец.
- Знаю. Но оставь вопросы при себе. Не время для ответов. Нельзя вам засиживаться. Ступайте напрямик через лес – к тракту, что к Эндории ведет. Огонёк – лесная, без труда найдет путь. Она в километре отсюда. Идите вон по той тропке, пока вековой дуб не найдете с почерневшей корой. Девчонка ваша в дупле дрыхнет.
Гастон выругался. Вот вам и помощница! Всё на свете проспала. Опять.
Стоп! К какому тракту?!
- Погоди! Как Эндория?!
- Тебе же велели спрятаться под боком у черного принца. А Эндория – его дом. Да и третий медальон сейчас там. Где точно, не знаю. Но вы найдете. Эта троица сама друг к другу тянется.
- Угу, - Лизетта соизволила оторвать пузо от травы. – И еще кое-кого притягивает. Папашу подложного.
- Не страшно, - усмехнулся лис и повернулся к Гастону. – Прикажи медальону разорвать связь с Уильямом Ла-Пьером.
- Так просто? – изумился тот.
Лис кивнул и добавил, прежде чем исчезнуть:
- Это просто. А вот всё остальное точно легко не дастся…