Глава 5. Розмарин на могилу друга

Ястоял на пороге, подставив лицо солнцу, и размышлял, велик ли риск замерзнуть, если оставить дома пальто. Обманчиво-теплая погода могла измениться в любой момент, но все же искушение было слишком велико. Мои размышления прервала миссис Раджани. Тяжелое шерстяное пальто легло мне на плечи – для этого моей индийской экономке пришлось встать на цыпочки. – Мастер Дориан, – возмущенно сказала она. – Сейчас самая опасная погода! Проще простого поддаться искушению, но что потом? Захиреть и лечь в гроб! Вы этого хотите? – Дориан, дорогой, если вам надоело заниматься бизнесом, так и скажите, зачем же так радикально, – с усмешкой заметил мистер Ч. М. Блэк, возникая у порога. Покидать дом с черными ставнями он не мог, зато устроить небольшое столпотворение у порога было вполне в его компетенции. – Ничего мне не надоело. – Я закатил глаза и засунул руки в рукава пальто. – Но разве мы не должны пользоваться редкими минутами тепла, чтобы вспомнить, сколь прекрасна жизнь? Мистер Блэк приблизил ко мне обожженное лицо, скрытое черной вуалью. – «Прекрасна жизнь»? Мистер Дориан Хэйзел, это точно вы, или мрачный доппельгангнер подменил вас? – Чарльз, перестаньте. – Я не смог сдержать улыбки. – Совершенно точно я, из плоти и крови, а яркое солнце может отогнать дурные мысли у кого угодно. – Вот тут сомневаюсь. – Мистер Блэк покачал головой. – Когда я занимался похоронным делом, чаще всего я хоронил юных самоубийц именно в это время, когда все расцветает, зеленеет и напитывается жизненной силой. Испытание витальностью порой вынести тяжелее самых темных ноябрьских ночей. Я поежился, вспоминая Итон. – Я предполагал, что это все-таки вызвано внешними обстоятельствами – сессиями и тиранией профессоров. – У всех свои причины расстаться с жизнью. – Мой призрачный сосед философски пожал плечами. – Главное, чтобы они заранее позаботились об оплате собственных похорон. В конце концов, это единственное, что должно волновать нас, гробовщиков. – Хорошего дня. – Я выскользнул на улицу, прекрасно зная, что, если на мистера Блэка находил подобный стих, остановить его было невозможно. Миссис Раджани выбежала за мной, держа в руках шарф. – И это не забудьте! – строго сказала она. – Мистер Блэк бывает совершенно невыносим, но в одном он прав: сейчас так легко заболеть и замерзнуть! Вечером сделаю вам биттер масалу, согрею вашу душу! – Что бы я без вас делал, миссис Раджани? – У меня кольнуло сердце. Я поцеловал экономку в лоб. – Возвращайтесь в дом, не надо стоять на улице в домашних туфлях. Я буду не поздно. Оставшись один, я бросил еще один взгляд на чистое голубое небо и решил пройтись до конторы пешком – грех упускать такой замечательный день. – Дориан, ангел мой, спаситель, какое счастье, что вы пришли! – В голосе Валентайна было столько тоски и печали, что я сразу понял: сегодня его одолели счетные книги. При всей своей деловой хватке мой друг ненавидел скучную сторону бизнеса: цифры приводили его в отчаяние. Я же был поэтом, а следовательно, немного математиком, поэтому эту рутину я с удовольствием взял на себя. Меня она не угнетала. Но иногда на Валентайна находило желание проявить героизм, и заканчивалось это всегда одинаково. Он взывал о помощи. Господь не велит нам оставлять ближних в беде, даже если они сами виноваты, поэтому я сбросил пальто и поспешил на помощь. Тот печальный период моей жизни, пришедшийся на служение клерком в конторе мистера Бэнкса, был давно мной позабыт, однако прежние навыки никуда не делись. Считал я быстро, и поэтому потратил на приведение в порядок счетных книг вдвое меньше времени, чем Валентайн убивался над несправедливостью мира, придумавшего однажды цифры. Валентайн в это время лежал на диване, бессовестно закинув ноги на спинку, и комментировал мой умственный труд: – Я определенно не прогадал, друг мой, когда связал свою черную судьбу с вашей! Теперь мы вместе влачим жалкое существование гробовщиков, среди траурных роз и общественного неодобрения… Я взвесил в руке чернильницу. Она была достаточно увесистой, но было бы жалко потом отмывать от чернил диван. Валентайн проследил взглядом за чернильницей и расхохотался: – Вот так, Дориан! Полет души моей прервали на излете! – На излете – это если бы я ее кинул. – Я покачал головой. – Имейте совесть, друг мой. Цифры не пугают меня так, как вас, однако и я желал бы иметь возможность сосредоточиться на столь печальном деле. На самом деле все не было так страшно, как могло показаться. Мы вели всю бухгалтерию крайне аккуратно, при случае консультируясь с нашим общим другом Найджелом, практикующим юристом. Поэтому я просидел на книгами не более часа. Валентайн, поняв, что дразнить меня бесполезно, залег на диване с томиком Китса. – Дориан, вы обращали внимание, как пронзительны эти строки? – вдруг спросил он. – Но если страсть воспламеняла мир, бросала в прах цариц и полководцев, – глупцы! – так вашу мелкую страстишку сравню я только с сорною травой[11]… Он помолчал, словно смакуя строки. Я внимательно смотрел на него, ожидая продолжения. Оно последовало немедленно: – Китс назвал это стихотворение «Современной любовью». Вы только послушайте, сколько в нем звучит разочарования в современниках. Они разучились любить наотмашь! Страстно и ярко, растворяя в этой любви целую жизнь! Так Антоний любил Клеопатру. Ахилл и Патрокл отдавали свои сердца горящему в них огню. А нынче – как он выражается – сорная трава… Полынная веточка… Вы согласны, Дориан? Я сидел, несколько ошарашенный его словами. Они как будто вернули меня в полупустой лекционный класс в колледже, где пожилой профессор рассуждал о Китсе так, словно тот был его лучшим другом. – Мне кажется, Китса кто-то сильно обидел, и поэтому родился этот стих. – В конце концов мне ничего не оставалось, кроме как пожать плечами. – Как гробовщик, я был свидетелем самой разной любви. Как и вы. – Да, я был… – Валентайн сел на диване. – И наверное, в таком раскладе соглашусь с Китсом. Я мало видел любви той, воспетой в поэмах и песнях. Хотел бы я посмотреть на нее. Увидеть, в самом ли деле она настолько всесокрушающа… – Я боюсь, что она сокрушит в первую очередь того, кто ее испытывает. Или того, на кого она направлена. Учась в Итоне, я видел многое. И не мог согласиться с Валентайном. Однако и спорить с ним не хотел. В конце концов, вопросы любви, в отличие от вопросов смерти, находились вне сферы моих компетенций. Валентайн, кажется, всерьез настроился на долгую дискуссию. Правду говорят, скука – удел бездельников. Он, похожий на огромную ворону, стек с дивана, хищно глядя на меня, и вкрадчиво спросил: – Вы так думаете? Разве смерть далеко ушла от любви? Или все-таки они крепко связаны узами, которые не разрубить ни одним мечом? – Вы кошмарный человек, – рассердился я. – Подобных рассуждений мне с лихвой хватило в Итоне. – В таком случае, вы знаете, что я намереваюсь сказать дальше? Я раздраженно повел плечами. – Несомненно, вы приведете все к тому, что раз обмельчала любовь и нет больше таких чувств, таких жертв и такой страсти, то, стало быть, и смерть стала такой же сорной травой. И если Орфей готов ступать за Эвридикой в самую тьму Аидова царства, то нынче лишний раз и на могилку не придет. И все та же сорная трава укроет со временем старое надгробие, сотрутся буквы, и памяти не останется… Так? Валентайн смотрел на меня ошарашенно. – Ну, Дориан… Да, пожалуй, я недооценивал ваше образование. – Скорее, вы недооценили мои страдания, перенесенные в процессе подобных лекций, – хмыкнул я. – И все же я с вами не согласен. В том, что касается смерти, я имею мнение, что именно в танце с ней и раскрываются все истинные чувства людей. Валентайн подошел к столу и оперся о него бедром. – Хотите, заключим пари? Если я в ближайшие… Допустим, три дня, увижу клиента, чье горе будет сравнимо с горем Патрокла, если я поверю в искренность скорби… Я приглашаю вас на обед. Я смерил его взглядом исподлобья. – Договорились. А в случае, если проиграю я? – Я заставлю вас разговаривать со мной о Китсе до глубокой ночи. От подобной перспективы меня пробил озноб, но я мужественно согласился и пожал ему руку. Не иначе, как меня вело злое предчувствие. Потому что, если бы я только мог – я бы проиграл. Два дня спустя дверной колокольчик оповестил нас о новом клиенте. Валентайн был занят в могильнике, приводя в порядок изрядно потрепанный общественный гроб, поэтому принимать клиента отправился я. На пороге стоял мужчина с внешностью Аполлона, чей миф разрушился, не успев начаться – почему-то именно такая ассоциация посетила меня при первом взгляде. У него были великолепные античные черты лица – художники из нашего колледжа оторвали бы себе палец за возможность лепить с него статую. Прямой римский нос, глубоко посаженные, пронзительно-голубые глаза, подернутые легкой дымкой, и аккуратные завитки волос, за которыми явно тщательно ухаживали. Но от всего его облика, которому полагалось быть идеальным, веяло… руинами. Как будто человек передо мной и в самом деле был статуей, но не великолепным богом Солнца, а потрескавшимся и заросшим травой надгробием падшего ангела. Наши взгляды встретились, и я осознал, что уже некоторое время просто молча держу посетителя на пороге. – Похоронное бюро «Хэйзел и Смит», – быстро проговорил я. – Похороны, траурное сопровождение, что вас интересует? – Похороны, – тяжело уронил мужчина. Голос у него был под стать внешности, глубоким и низким, с бархатной хрипотцой. – Мне вас рекомендовали. Сказали, что вы сможете добыть место на Хайгейте… Я посторонился, пропуская его внутрь. Задачку он сразу ставил перед нами непростую: как я уже говорил, правительство Британии твердо намеревалось перенести основные захоронения в Бруквуд, а получить разрешение на похороны в Хайгейте могли лишь очень обеспеченные люди. Или Валентайн Смит, которому придется наконец заняться тем, что он умеет лучше всего – добиваться лучших условий для наших клиентов. Я постучал в дверь могильника, сообщая Валентайну, что у нас посетитель. Мужчина тем временем аккуратно повесил пальто на вешалку, тщательно размотал шарф и повесил его рядом. Мне показалось, что движения его были заторможенные, словно бы механические. Как будто мысли его были далеко-далеко. – Меня зовут Чарльз Нетеркотт, – представился он чуть растерянно, словно только что вспомнил о приличиях. – Я представляю посмертные интересы своего друга Оливера Эверли. К сожалению, он… был сиротой, и потому некому позаботиться о его похоронах. Я осмелился взять на себя этот скорбный труд. – И это делает вам честь, – сказал Валентайн, появляясь из тьмы за моей спиной. Дверь могильника сухо хлопнула. Я заметил, что мистер Нетеркотт вздрогнул. Мой коллега умел производить впечатление, однако сейчас это показалось мне несколько лишним. – Мое имя Дориан Хэйзел, – поспешил представиться я. – А это Валентайн Смит, мой компаньон, и тот человек, который единственный во всем Лондоне может удовлетворить вашу просьбу. В глазах мистера Нетеркотта сверкнула надежда огромной силы – я даже удивился. Ранее на моей памяти никто так не радовался возможности получить место на кладбище. А не мешало бы. – Видите ли, мистер Смит. Это еще не все… – Он нервным движением одернул манжет рубашки. Валентайн выжидающе поднял бровь. – Меня интересует не просто место на Хайгейтском кладбище, – продолжил гость. – Мне нужен конкретный участок в определенном месте. Я знаю, что там есть… возможность расположить еще одну могилу, и был бы признателен, если бы вы оказали мне эту услугу. Об оплате можете не беспокоиться. Валентайн издал нечленораздельный звук между «о!» и «хмф» и потер подбородок, глубоко о чем-то задумавшись. Я позволил себе внимательнее рассмотреть нашего клиента. Первый шок от его сокрушительной красоты поутих, и теперь я мог заметить и сдержанно-дорогой покрой его сюртука, и безукоризненную ткань, и недешевые запонки на манжетах. Мистер Нетеркотт был человеком столь же состоятельным, сколь и щедрым, раз решился взять на себя печальные заботы по упокоению своего друга. Никакие призраки не сопровождали его. В конторе было тихо, и я позволил себе вздохнуть поглубже и настроиться на рутинный рабочий лад – дни, когда мы занимались только похоронами, без спиритических изысканий, были для меня сродни отдыху. Вот только ощущение сгущающейся тьмы и холода вокруг никуда не уходило. Но я отогнал дурные предчувствия прочь. Я обошел глубоко погрузившегося в размышления Валентайна и сел на письменный стол. – Прошу, ознакомьтесь с услугами, которые мы предлагаем, и отметьте то, что представляет для нас интерес. Мистер Нетеркотт скользнул глазами по тексту. – Я ничего в этом не понимаю. Сделайте, как считаете нужным. – Желаете пышные похороны, чтобы о них говорил весь Лондон? – Нет! – тут же вскинулся он. – Никакой шумихи, никакой… пышности. Обставьте все с изысканной скромностью. – Вот видите, – улыбнулся я. – Все вы понимаете. – Мистер Оливер Эверли… Расскажите, каким человеком он был? – вдруг подал голос Валентайн. Практически каркнул с бюста Паллады… Что в наших обстоятельствах выглядело жутковато. Мистер Нетеркотт замер, сцепив пальцы, вся его поза отражала глубокое отчаяние. Глядя куда-то за плечо Валентайну, он проговорил совсем охрипшим голосом: – Эверли был художником. Одним из тех, кто входит в «братство прерафаэлитов», хотя братством оно на самом деле не является… Он замолк, словно его горло свело спазмом. Меня поразила горечь в его словах. Они отозвались во мне – я сам давно похоронил надежду на всякие «братства», особенно рождающиеся в стенах университетов. Мистер Нетеркотт справился с собой и продолжил: – Он был из тех людей, кто всегда видит этот мир в акварельных тонах. Если бы вы увидели его картины, то поразились бы, насколько ему удается выписать эфемерность дуновения ветра или плеска воды. Его талант был очевиден. – Но, как случается со многими талантами, итог был весьма прискорбен, – цинично прервал его Валентайн, которому понравилась роль злодея-Ворона. – Как он умер? – Он… – Мистер Нетеркотт сглотнул. – Покончил с собой. – Предсказуемо, – кивнул Валентайн. Мне захотелось его ударить. Судя по тому, как мистер Нетеркотт сцепил пальцы, ему тоже. – У мистера Эверли осталось завещание? – Я постарался отвлечь мистера Нетеркотта на себя и заговорил мягко, осторожно добираясь до глубокой раны. – Д-да… – Он моргнул и полез во внутренний карман. – Оно здесь. Вы правы, что лучше завещания может объяснить последнюю волю покойного? – Его призрак, – подумал я. Самоубийца с трагической судьбой и его друг, дрожащими руками передающий мне сложенное вчетверо завещание. Здесь должен быть его призрак. Почему его нет? Когда мистер Нетеркотт покинул бюро, повисло тяжелое молчание. Валентайн, сцепив пальцы, выгибал их перед собой до хруста, уставившись в стену напротив – ту, на которой были вывешены образцы траурных тканей. Я вернулся в кабинет и сел в кресло, наблюдая за ним. Меня преследовал взгляд мистера Нетеркотта. Это был взгляд, который чаще можно встретить у призрака, чем у живого человека. На миг я даже подумал, что обманулся – может ли такое случиться, что призрак сам явился к нам, сел в кресло и принялся подписывать документы? Валентайн, всегда читавший мое лицо как открытую книгу, нахмурился, напоследок хрустнул пальцами и произнес: – Я понимаю, о чем вы думаете. И меня преследует та же мысль. Однако я ни разу в жизни не встречал такой уровень… выражаясь языком средневековых алхимиков, материализации предмета. Так что это совершенно точно был живой человек. – Его взгляд… ужасает, – проговорил я, умолчав, что проницательность Валентайна ужасает меня ничуть не меньше. – Да уж, такое ощущение, что он и в самом деле уже не жив. Итак, что скажете? – Вы же читаете мои мысли! – Я предпочту выслушать ваши слова. В ваших мыслях такой сумбур, Дориан… Я огляделся в поисках того, что можно было бы в него кинуть, но не нашел ничего, кроме пресловутого томика Китса. Кидаться книгами я считал недопустимым, поэтому медленно вдохнул, обхватил руками колено и начал, обдумывая каждое слово: – В этой истории мне не хватает другой стороны. Я привык, что скорбящих в такой ситуации сопровождает призрак. А если призрака нет – то, стало быть, человек ушел спокойно и дух его не пребывает в смятении. Но здесь… Я чувствую это смятение, оно осязаемое, как будто я могу зачерпывать его густой ложкой и пить вместо утреннего чая… – Ощущения совпадают, – кивнул Валентайн, словно мои слова подтверждали какие-то его догадки. – А что думаете про саму смерть господина Эверли? – За много лет… – Я забрался в кресло с ногами и уткнулся в колени подбородком. – Я видел многих, кто решился на крайний способ сбежать от жизни. Я никогда не осуждал никого из них, когда вместо священника они после смерти навещали меня. И всегда старался отпустить их с миром. – Великодушно с вашей стороны. Другие бы назвали их преступниками или безумцами. Почему они это делали, как вы думаете? – Многие из них не имели возможности искать помощи извне. Одиноким можно быть по-разному. Кто-то полный сирота и не имеет ни единой близкой души в мире. А кто-то, казалось бы, живет в большой семье, но стена непонимания между близкими людьми только растет… Валентайн встал. Я наблюдал из-под ресниц, как он проходит по кабинету, разминая затекшие ноги. У шкафа он задержался, доставая оттуда бутылку бренди и стакан. Плеснул бренди, убрал бутылку в недра, где хранились конторские книги и запасы чернил, вернулся за стол. Мягкий свет свечи выхватил блики на стакане, мягкий янтарный цвет бренди и острый подбородок Валентайна, смотрящего куда-то в темноту за нашими спинами. – Но мистер Эверли не был одинок, – проговорил он медленно. – Что толкает людей иного склада в петлю или под дуло револьвера? – Репутация, – это было первое, что пришло мне в голову. – Долги, деньги… Мало ли что. – Это интересная загадка… – Мы не священники и не полиция, Валентайн. Наша задача – сопроводить бедного мистера Эверли на тот свет. Меня волнует гораздо больше другой вопрос… – Ммм? – Валентайн повернул ко мне голову, по-птичьи ее склонив. Ворон треклятый… – Что мы солжем церковникам в этот раз? Мы – медиумы, спириты, а потому церковью не одобряемся. Однако погребение по всем традициям англиканской церкви требовало обязательного присутствия священника. Поэтому между нами и церковью соблюдался вежливый нейтралитет. Викарии требовали соблюдать законы. Мы добивались достойных похорон. Однако, когда речь доходила до покончивших с собой, их не ждало ничего иного, кроме похорон в северной части кладбища, в самом неприглядном уголке, на потерянном кусочке неосвященной земли. И конечно же, никакого отпевания и проводов грешной души на Небеса не предполагалось. Хотя акт 1823 года и допускал отпевание, но лишь над теми, кто покончил с собой в приступе безумия, на деле ни один священник не соглашался проводить достойно в мир иной такого грешника. Поэтому иногда мы лгали. Иногда договаривались. Внушительные суммы поступали в качестве пожертвования на счет церкви святого Эдуарда в Бруквуде, и подчас нам удавалось искусно замести следы. Помощь нашего танатопрактика ван Дофера была неоценима. Однако нынешнее дело осложнялось тем, что мистер Нетеркотт просил похоронить своего друга не только на Хайгетерском кладбище – задача уже не из простых, но и в определенном месте. И это место – я прикинул по памяти примерное расположение склепов, – точно не на севере у ограды. – Еще одна важная вещь, которую я хочу понять: было ли его самоубийство жестом отчаяния, или он пытался привлечь к чему-то внимание, – проговорил Валентайн. – А не узнав этого, что мы можем решить? – Дайте мне еще раз посмотреть его завещание, – попросил я. Валентайн, как истинный джентльмен, принес мне не только завещание покойного, но и свечу и сел рядом, держа подсвечник так, чтобы я мог разобрать написанное. Скупые строчки, выведенные незаинтересованной рукой нотариуса, не говорили ничего об истинных мотивах несчастного Оливера Эверли. Предсмертная записка сказала бы гораздо больше, но либо ее не было, либо – что вероятнее, – мистер Нетеркотт не счел уместным посвящать в столь интимные детали гробовщиков. Хотя зря это он. Чем больше мы знаем, тем лучше пройдут похороны. – Мистер Эверли не владел большим состоянием, и все-таки деньги у него водились. – Взгляд Валентайна скользил по чеканным строчкам. – И он оставил все, что у него было, своим братьям-прерафаэлитам. – Я поднял брови. – Вот это щедрость. – Щедрость? – хмыкнул Валентайн. – А по-моему, это значит, что деньги для него не имели никакого значения. Дело в другом. Он был так близко, что я касался носом его растрепанных волос. – Хотел бы я разгадать эту загадку… – пробормотал я. – Посмотрим на тело, когда его привезут. – Согласен. Обдумаем на свежую голову. А нам пора уже и расходиться… Валентайн только начал вставать с пола, как на дверь обрушился град тяжелых ударов. Мы переглянулись. Кого еще принесло в столь поздний час? – Вы! Гробовщики! Валентайн, черт тебя за ногу! Я знаю, что вы там, открывайте, это Браун! Инспектор Браун вошел в прихожую, отряхиваясь, словно большой пес. Закрывая за ним дверь, я успел полюбоваться хлябями небесными, разверзшимися над Лондоном. Мне оставалось только порадоваться визиту нашего друга. – Вовремя вы, Браун, – усмехнулся Валентайн. – Вам чаю или чего-то покрепче? Инспектор прошел в кабинет. Чуткий полицейский нос немедленно уловил пары бренди, витающие в воздухе. Опустившись в кресло, жалобно под ним заскрипевшее, он поднял пухлую руку и сказал: – Пусть будет бренди! – Злоупотребляете на службе? – с прежней ухмылкой продолжил Валентайн, безропотно разливая по двум стаканам свой неприкосновенный запас. – Впрочем, я вижу, вам надо. Злоупотребление непогодой приводит к куда более худшим последствиям. – А что толку, – все одно попадешь к вам, – печально вздохнул Браун. – Странно, а я не припомню, чтобы вы оформили свою подписку на похороны именно у нас, – цокнул языком Валентайн. – И вы будете в огромном проигрыше, друг мой, если не измените решения. – Вы просто не хотите оставить меня в покое даже после смерти. – Не могу отказать в соблазне поболтать с вашим призраком! – Кхм. – Я кашлянул, прерывая их. Я знал, что все разногласия прошлого между моими дорогими друзьями почти сошли на нет, но они оба не могли отказать себе в удовольствии шумно полаяться, точно два терьера на одной парковой аллее. Благо на мой кашель они оба замолкли и синхронно повернули головы. Инспектор спохватился, что сидит в помещении в шлеме, и стянул его, ослабив завязки. – Я подозреваю, что мистер Браун пришел к нам по какому-то делу? – Уф, вы, Дориан, как всегда, зрите в корень и не даете отвлекаться на пустяки, – подмигнул полицейский. – Вот за это я вас и ценю! Валентайн оперся бедрами на стол и приложился к стакану. – Тогда пей свой бренди и выкладывай, что стряслось. – Это скорее мне у вас надо спрашивать, господа гробовщики! Мы с Валентайном удивленно переглянулись. Помимо уже упомянутых мной махинаций с местами на кладбищах и нотариальных хитростей, за нами в последнее время грехов не водилось. Если не считать похороны в каменных саркофагах, но что-то мне подсказывало, что Скотленд-Ярд волнует не это. – Вы что ж это, газет совсем не читаете? – Инспектор Браун выглядел пораженным в самое сердце. – Как-то да… Отстали мы от жизни, – неловко рассмеялся я. Свежие газеты и в самом деле копились у нас дома, и мисс Раджани в мое отсутствие зачитывала новости мистеру Блэку: так мой призрачный сосед оставался в курсе последних новостей, а экономка все более бегло читала по-английски. Я же, день за днем пропадая в конторе, мог надеяться на последние известия только из уст Валентайна, который упорно предпочитал всему на свете Джона Китса. Поэтом Китс, конечно, был великолепным, но, дьявол раздери, он был не в курсе того, что происходило за окном. Пока я бросал на Валентайна испепеляющие взгляды, которые он успешно игнорировал, инспектор Браун успел опустошить стакан и собраться с мыслями. – Советую не пренебрегать газетами, – серьезно сказал он. – Времена нынче такие… – Так ты введешь нас в курс дела или нет? – Валентайн притворялся незаинтересованным, но я видел его острый, сосредоточенный взгляд. – Само собой. – Браун шумно выдохнул и завозился в кресле. Откуда-то из недр форменного сюртука он извлек газету и зашуршал листами. – Темновато у вас, конечно… Ну да сами потом прочитаете, а меня-то память пока не подводит… Он откашлялся и продекламировал: – Убийства на улицах Лондона! Кто этот таинственный безумец и чего ради он так издевается над беднягами? На улицах Лондона все чаще находят тела зверски убитых людей. Но страшен не сам факт убийства! У каждого из покойников что-то забирают. Какую-то… часть тела! Неужели Джек-потрошитель снова вернулся? Наступило тягостное молчание. – Могу вас заверить, инспектор, к нам не поступало ни единого такого трупа, – проговорил Валентайн сквозь стиснутые зубы. – Поэтому мы не можем предоставить вам никакой информации. – Да и не могло поступить: все тела еще в полицейском морге, – потряс газетой инспектор. – Я скорее надеюсь выслушать ваши предположения относительно происходящего. И оставлю вам список фамилий, все жертвы опознаны. Может быть, кто-то из них заключал с вами контракт. Список перекочевал из его кармана в карман сюртука Валентайна. – Конторские книги я буду сверять на свежую голову, – пояснил он. – Нехилую ты нам задал работенку, но если есть какие-то ниточки… – А вы сделаете запрос в Лондонскую похоронную компанию? – уточнил я. – Само собой, только уже официально, через Скотленд-Ярд. С вами-то я так, неформально, зашел проведать друзей в ненастное время… Валентайн хмыкнул. Я же задумчиво озвучил то, что не давало мне покоя: – Вы сказали, что у убитых забирают органы. Какие именно? Если мы вспомним дело Джека-потрошителя, должна быть какая-то система… – Системы нет! – взмахнул руками инспектор. – Мы первым делом подумали, что это снова потрошитель, но в жертвах нет решительно ничего схожего. Во-первых, Кожаный фартук[12] убивал только женщин, как вы можете помнить… Это была правда – жертвами его были женщины легкого поведения, живущие в трущобах. К тому же, по официальной версии, он остановился на пяти трупах и исчез, а его личность так и не была доподлинно установлена. Инспектор Браун продолжил: – Три жертвы за две недели – это был бы перебор даже для уайтчапельского убийцы. Он как-то знал меру и держал себя в руках. А тут… Троих мужчин, взрослых, здоровых, согласно медицинскому заключению, превращают в черт знает что, господу неугодное! – Здоровых? – вкрадчиво уточнил Валентайн. – Совершенно, – подтвердил инспектор. – Никто из трех жертв не был подвержен вредным привычкам, не злоупотреблял морфием, не посещал курильни и не был серьезно болен! – Интересно… Вот и первая общая примета. Меня передернуло. Я представил фигуру, сотканную из мрака, пристально наблюдающую за соблюдающими моцион джентльменами и работягами, стремящимися следовать советам докторов и продлить себе жизнь… У таинственной фигуры в моем воображении был огромный нож, сверкающий под лунным светом, который она вознесла и… – Дориан! Дориан! Вы в порядке? У вас взгляд отсутствующий? – Валентайн помахал рукой у меня перед глазами. – Да, я просто подумал, что веду трезвый образ жизни. – Я усмехнулся. Валентайн и Браун расхохотались. – Тогда вам надо быть осторожнее! – наставительно сказал инспектор. – А то у тех несчастных забрали очень важные для жизни части! – Какие? – Валентайн подбросил в руке опустевший стакан и потянулся за бутылкой. Я пожалел, что не позаботился вовремя о том, чтобы обеспечить себя чаем. Сейчас никакая сила не заставила бы меня уйти в комнатку для отдыха, где была небольшая кухонька, и отвлечься от разговора с инспектором хоть на мгновение. – У одной жертвы отсутствует язык, – принялся загибать пухлые пальцы Браун. – При этом, несмотря на довольно грязный способ убийства – мясницкий топор – сам язык удален предельно аккуратно. Точно патологоанатом нанял громилу из Ист-Энда. – Это… весьма необычно, – задумчиво сказал Валентайн. – Если бы тело хотели забрать в анатомический театр, с ним бы, наоборот, обращались аккуратно. – Истина! Но ведь его бросили в канаве. – Глаза инспектора Брауна расширились. – Его нашла кухарка, утром выносящая ночные горшки… Ох, какая ужасная смерть. Мы переглянулись. – А где это произошло? – уточнил я. Инспектор Браун назвал место. Почти на границе Уайтчепела, слишком далеко от нас, чтобы несчастный призрак мог выть у нас под окнами, даже если бы очень захотел. Впрочем, мы всегда могли попробовать осмотреть место происшествия или полицейский морг: порой призраки предпочитали оставаться на месте смерти или не покидать своего тела до последнего. – Второй труп – что еще интереснее! – убит вообще другим способом. – Браун поморщился. – Его задушили! В подворотне. И бросили там, но при этом вскрыли бедняге брюхо и забрали печень! – Это что за орел такой? – Валентайн поперхнулся виски. – Вот и мне хотелось бы знать, но наш бедняга не Прометей, и печень не отросла. – А печень удалена так же виртуозно, как язык? – решил уточнить я, заранее зная, что ответ не придется мне по вкусу. Инспектор кивнул. – Та же ситуация – с телом обращались как с куском мяса на раздачу, и при этом очень аккуратное удаление. – Может, они продают это тем безумным ученым, которые пытаются приращивать людям конечности или собирать новых? – спросил Валентайн, глядя на меня сквозь бокал. Меня передернуло. – Как чудовищно… – И не лишено логики, – покачал головой Браун. – Но зачем тогда бросать все остальное тело? Ведь здоровые мужчины! Можно же забрать хоть все внутренности. Не без содрогания я с ним согласился. – Что ж… Подозреваю, что третий труп примерно такой же?.. – О да. – Тыльной стороной ладони Браун вытер лоб. – Ему повезло как утопленнику. В прямом смысле, паренька притопили в Темзе. И у него забрали почки. Мы даже не сразу обнаружили, знаете ли, что кое-чего не хватает… – Кошмар, – выдохнул я. – Вы уже нашли родственников? – В процессе, потому и нужны ваши сведения… – Будут тебе сведения, – проворчал Валентайн вдруг. – Но ты должен пустить нас в морг. – Зачем? – нахмурился инспектор. – Чтобы мы попробовали допросить хоть кого-то из них. И дай нам точные координаты всех мест преступлений. Браун промолчал, глядя на него исподлобья. Валентайн нехорошо усмехнулся. – Ты пришел к нам не потому, что мы гробовщики, а потому что медиумы. Но чтобы мы работали как медиумы, ты должен обеспечить нам условия. Правда, Дориан? Опять он меня втягивает! – Сотрудничество со Скотленд-Ярдом – долг любого гражданина Великобритании! – положив руку на грудь, патетично заявил я. Напряжение схлынуло, Валентайн рассмеялся, а взгляд инспектора Брауна потеплел. – Ваша правда, я оставлю всю информацию… Ух, темно у вас, как в гробу, дайте света. Я принес свечу и подержал ее, пока Браун делал быстрые заметки в своей записной книжке. Вырвав страницу, он передал ее мне. – Сначала осмотрите все, а потом явитесь под вечер в Ярд, постараюсь придумать, как вас провести. Будет лучше, если к тому времени у вас будут на то основания! – Хотел бы я тебе это пообещать, – буркнул Валентайн. Мы разошлись в тишине, подавленные тяжелыми мыслями. Дойдя до дома, я подумал, что хотел бы обсудить новости с мистером Ч. М. Блэком, но глаза слипались, и сил хватило лишь на то, чтобы добраться до спальни и упасть в кровать и провести ночь, к счастью, без единого сновидения. Утром привезли тело бедного Оливера Эверли. Я зашел в могильник, чтобы посмотреть на человека, о котором не переставал думать с момента появления на пороге мистера Нетеркотта, и замер на пороге. Признаюсь, увиденное меня ошеломило. У мистера Эверли было лицо с картины Боттичелли. Нежные ангельские черты должен был подсвечивать легкий румянец, но даже серая бледность не лишила его очарования. Он выглядел так, словно вот-вот должен был проснуться. Длинные ресницы словно готовились дрогнуть, открывая глаза – наверняка светло-голубые. Или зеленые… Завиток каштаново-рыжих волос кокетливо упал на лоб. Губы чуть приоткрыты – точно он просто спит, словно его рука художника, с навсегда въевшимися в подушечки пальцев следами краски, туши и чернил, задела проклятое колесо чьей-то прялки и теперь он ждет, кто и когда расколдует его. И лишь небольшое отверстие у виска и запекшаяся кровь напоминали о том, что ангел, лежащий на холодном столе, был мертв. Мистер Эверли застрелился. И как иногда бывает, пуля не изуродовала часть лица или черепа, а лишь осталась внутри, подарив мертвецу удивительное умиротворение. Точно смерть не пугала его, а была тем, чего он жаждал больше всего на свете. – Что же вы за загадка, мистер Эверли, – пробормотал я, рассматривая его лицо. – Любуетесь? – спросил Валентайн, прислонившись плечом к дверному косяку. – Я уже вызвал ван Доффера, но ему тут почти нечего делать. – Замаскировать след, подкрасить лицо, чтобы кожа смотрелась более живой… Нет, ему тут достаточно работы, – возразил я. – В конце концов, его близкие не должны видеть… – Его близкий – Нетеркотт, – решительно и зло возразил Валентайн. – И он все уже видел. – Но в его завещании… – Плевать на завещание. Во всем мире только Нетеркотта заботят его похороны. И я бы советовал вам, Дориан, лучше прислушиваться к нему. Валентайн развернулся и быстро вышел, оставив меня в смятении. Кажется, и его эта история задела глубже, чем я мог предположить. Оставив мистера Эверли готовиться к последнему путешествию, я вышел в кабинет, намереваясь заварить чай в ожидании мистера Нетеркотта для определения последних формальностей. Валентайн же, сжав губы в прямую линию и глядя куда-то перед собой, мучил изобретение мистера Белла, пытаясь телефонировать куда-то. Наконец, он вошел в комнату отдыха и сел на диван. – Мне надо отъехать. Моя тетя Шарлотта готова помочь мне решить проблему с этим местом на кладбище, но за некоторую услугу. – Мне поехать с вами? – спросил я, разливая чай по чашкам. Валентайн взял свою и отпил, поморщившись – горячо. – Нет, кто-то должен дождаться мистера Нетеркотта, он собирался явиться в обед – утром посыльный принес от него записку. Но я постараюсь вернуться как можно быстрее. – Пообедали бы с тетей? – Я бы попросил Господа избавить меня от этой участи, но, боюсь, именно это мне и предстоит. – Валентайн поморщился, будто проглотил лимон. – Простите, Дориан, не хочу развивать эту тему. Лучше позаботьтесь о Нетеркотте. Вот кому сейчас действительно требуется ваше участие, друг мой. Допив чай, Валентайн унесся черной вороной – в окно я увидел, как он лихо запрыгнул на подножку кеба и поехал куда-то вниз по улице. Я же вернулся в могильник и провел там долгое время, глядя на точеные античные черты мистера Эверли. И гадая, неужели он ушел так мирно и душе его так светло, что она даже не явится попрощаться?.. В ожидании мистера Нетеркотта я заварил еще чаю и устроился в кресле с томиком Китса, словно дух несчастного поэта, почившего более полувека назад, мог мне в чем-то помочь. Мысли мои бродили далеко от поэзии. Я думал про труп в могильнике, про бунтарскую натуру прерафаэлитов, про странные убийства и про тетю Шарлотту, о которой до сих пор знал только имя и степень ее родства с Валентайном… И ни на чем не мог сосредоточиться. Мне было зябко, и я ощущал это как душевный холод, поскольку, будучи гробовщиком, к холоду могильника давно успел привыкнуть. Стук в дверь вывел меня из состояния, близкого к трансу. Мистер Нетеркотт стоял за дверью и терпеливо ждал, пока она откроется. Как и в прошлую нашу встречу, он выглядел разрушенной статуей, одетой с иголочки. Разительный контраст. Я провел его в кабинет. – Мистер Нетеркотт, сегодня доставили тело, но наш танатопрактик придет только к вечеру. – Могу я взглянуть… на тело? – Голос его был хриплым, словно каждое слово ему приходилось с силой выталкивать из гортани. – Если вы… – Я перехватил его взгляд и понял, что не смею ему отказать. – Конечно. Вот та дверь. Мистер Нетеркотт встал и последовал за мной к указанной двери. Он двигался очень прямо, словно все его конечности разом одеревенели. Я остановился у двери могильника, глядя перед собой, и спросил: – Кто нашел тело? Я спиной ощутил напряжение мистера Нетеркотта. Однако, помедлив, он все-таки дал ответ: – Его братья-художники, с которыми он вместе снимал жилье. – Вы уже видели его? – … таким, чуть не добавил я. Молчание затянулось. – Нет, – уронил мистер Нетеркотт, и слово это было тяжелее камня. – Тогда… – Я потянул на себя медную ручку могильника. – Позвольте, я оставлю вас на какое-то время. Только здесь очень холодно… – Мне все равно, – сказал он, отодвигая меня с пути. Я деликатно отступил в тень. Его темный силуэт застыл в дверях. Я услышал короткий сорванный вздох – и мистер Нетеркотт пошатнулся возле стола. Я почувствовал, что наблюдаю за тем, за чем никто, кроме, возможно, Небесных сил, не смеет наблюдать. Поэтому осторожно затворил дверь, прислонился к ней спиной и прикрыл глаза. Мистер Нетеркотт провел рядом с телом мистера Эверли довольно долгое время, но я не торопил его. Скорби надо настояться. Я ждал его за конторскими книгами, проверяя фамилии по списку, переданному нам Брауном. Но мыслями я постоянно возвращался в Эверли и Нетеркотту. И прерафаэлитам. Я был наслышан о бунтарской натуре этого «братства», о том, как они шли против общества и правил. Я видел таких бунтарей в Итоне – все они закончили плохо. Как Эверли. Эта иллюзия свободы, которую можно взять силой, лишь огонь, сжигающий бабочек. Я почему-то был уверен, что Эверли был самой яркой бабочкой. Посмотреть бы на его картины… Все это меня не касалось, пока здесь не было его призрака, я был просто гробовщиком, который должен был выполнить свою печальную работу, и все-таки… И все-таки мысли мои путались, и в конечном итоге бумаги пришлось отложить. Хлопнула дверь – вернулся Валентайн. Хмурый и уставший, он скинул пальто, рухнул на диван и махнул рукой: – Восхищайтесь мной, Дориан! – Неужели получилось? – Я в нем не сомневался, но иногда каждый из нас нуждается в восхищенных взглядах. Валентайн жестом фокусника извлек из внутреннего кармана какую-то бумагу. – Разрешение на похороны мистера Оливера Эверли на Хайгейтском кладбище, на упомянутой территории, принадлежащей семье Нетеркотт! – торжественно провозгласил он. – Ох, Дориан, мой нос чует большой скандал. Он сказал это с такой довольной ухмылкой, что я внутренне покрылся мурашками. Мы тоже в своем роде бунтари, не отрицаю. Возможно, мы тоже закончим плохо. – Спасибо вам за это, – прозвучал мягкий голос у меня над ухом, и я подскочил в кресле, резко оборачиваясь. Мои надежды на спокойную работу рухнули – призрак Эверли парил в воздухе, мягко глядя на нас. – Мы вас заждались, – протянул Валентайн. – Обычно клиенты приходят сразу. – Прошу прощения. – Эверли сложил руки у груди в жесте извинения. – Мне важно было присмотреть за… Чарльзом. Чтобы он не натворил дел. От меня не укрылась небольшая запинка перед именем мистера Нетеркотта. Эверли же тем временем подплыл к нам поближе и вкрадчиво произнес: – Это я во всем виноват. Как-то шутки ради сказал, что хочу быть похоронен рядом с ним, но я же не знал, что он так серьезно все воспримет! Остерегайтесь людей без чувства юмора, друзья мои! Валентайн посмотрел на него нечитаемым взглядом и подпер голову кулаком: – Однако он жив, а вы нет. Не лучшая шутка. Я вздрогнул. Давно ли я сам пережил те же страдания, что и Нетеркотт? Эверли подплыл к нам поближе. Я заметил, что на его виске, там, где у мертвого тела остался аккуратный след от выстрела, растут невероятной красоты цветы. – Мне было очень больно, – доверительно сказал Эверли. – И дело не только в боли душевной. Ее я переживал стойко. Держался как мог – за холсты, картины, братьев… За Чарльза, что греха таить. Думал, что общество болеет, но его можно исцелить. Но я оказался так глуп… – Есть вещи, которые исцелить не получится, верно? – спросил Валентайн. – Вы проницательны, мистер Смит, – мелодично рассмеялся Эверли. – И это не общество. – Почему вы… – начал я и вдруг осекся. Эверли поднес руку к голове и постучал там, где росли цветы. – Оно было здесь. Причиняло невыносимую боль. Я не мог спать, нормально ходить… В конце концов я не смог рисовать. Я не хотел, чтобы Чарльз узнал об этом. Знаете, у всех есть свои слабости. Моя – чтобы он запомнил меня таким. Птицей, широко раскинувшей крылья, сбитой на подлете коварным охотником. Чтобы он думал что угодно о причинах, но не узнал правды. – А вы думали, что будет, если он разыщет вашего врача? – нахмурился Валентайн. – На дворе девятнадцатый век, медицина шагает вперед семимильными шагами, лекарства позволяют жить без боли даже людям, потерявшим конечность-другую… – Я обо всем позаботился перед смертью, – ответил Эверли. – Я лишь хочу оставить хорошую память. – А вы не думаете ли… – вдруг рявкнул Валентайн, подаваясь вперед. – Что два-три года жизни лучше, чем память?! Я смотрел на него в замешательстве. Впервые на моей памяти Валентайн позволил себе вести себя с призраками таким образом. Даже самые раздражающие из них были нашими клиентами, и мы работали ради обеспечения их похорон и посмертия. Но сейчас он как с цепи сорвался. – Почему вы думаете, что можете решать за других? Эверли склонил голову к плечу. – Потому что я знаю, как будет лучше. Чарльз слишком глубоко чувствует этот мир. Ему было бы больно. – Мистер Нетеркотт художник? – зачем-то спросил я. – Нет. – Эверли рассмеялся. – Он тот, кто нужен художнику. Преданный зритель, меценат. Тот, чье сердце отзывается на каждый мазок кисти, каждый полутон, каждую скрытую от простого человека деталь… Мои картины – послание, всегда послание. Но если раньше это было послание в никуда, к звездам, к тишине, окружавшей меня, то последние несколько лет у меня был конкретный адресат. – Возможно, вы оставили вашего адресата слепым и лишенным чувств, – проскрипел зубами Валентайн. Эверли склонился к нему, с любопытством заглядывая в глаза. – А вы двуличный человек, мистер Смит, – с восхищением заметил он. – Подумайте на досуге о том, о чем говорите мне, и я уверен, вас ждет множество новых открытий! – День отошел, и все с собой унес[13], – холодно ответил Валентайн. – Влюбленность, нежность, губы, руки, взоры, – подхватил Эверли. Я начинал ощущать себя лишним в их беседе. Как будто они понимали между собой что-то, что от меня укрылось. Я подумал, что, останься Эверли жить, они с Валентайном стали бы хорошими приятелями. Внезапно Эверли осекся. Изменился. Все его призрачное существо выпрямилось и затрепетало. Хлопнула дверь могильника – мистер Нетеркотт закончил свое бдение и вышел к нам. Валентайн тут же поднялся ему навстречу. – Мистер Нетеркотт. Могу я предложить вам выпить? – Ни к чему. – Мистер Нетеркотт прошел к столу и сел в кресло, уставившись на разбросанные документы пустым взглядом. – Скажите, есть ли у вас новости для меня? О, у меня были новости. Но вряд ли те, о которых желал услышать мистер Нетеркотт. Тем более призрак Эверли, поймав мой взгляд, прижал палец к губам и покачал головой. Валентайн неопределенно хмыкнул и сказал: – Безусловно, и они вас порадуют. Разрешение на похороны перекочевало в руки мистера Нетеркотта. – С вашего разрешения, священников мы возьмем на себя. У нас свои способы… – Я просил, чтобы похороны были тихими, – нахмурился мистер Нетеркотт. Я поспешил его успокоить. – Мы помним, и свидетелей не будет. Но, к сожалению, без священника совсем мы обойтись не можем. Но у нас есть свои договоренности, в том числе и на Хайгетерском кладбище. – Что ж… – Мистер Нетеркотт выдохнул и с силой потер переносицу. – Мне остается лишь довериться вам. – Мы не обсудили еще важную деталь, – вкрадчиво сказал Валентайн. Мистер Нетеркотт поднял на него вопросительный взгляд. – Какой надгробный памятник вы хотите? – Вы и памятниками занимаетесь?.. – Похоронное бюро полного цикла, – приосанился Валентайн. – Мы обеспечиваем клиентов полным сопровождением. – О, вот как. – Мистер Нетеркотт не выглядел впечатленным, только кивнул, приняв к сведению. – В таком случае, простая надгробная плита с именем и датами подойдет. Сейчас… Я не в том состоянии, чтобы раздумывать о памятнике. Возможно, в будущем я закажу какому-нибудь скульптору вылепить ангела по его образу и подобию, но сейчас… – Конечно, сэр. – Я сделал пометку в документах. – Все будет в наилучшем виде. Лицо мистера Нетеркотта страдальчески исказилось. – Вы же сами понимаете, что ничего уже не будет, – вдруг резко сказал он и оборвал сам себя. – Простите, господа. Для вас это только работа. Я понимаю. Просто… Он вдруг резко поперхнулся воздухом и вскочил. – Я рассчитываю на вас, – глухо повторил он. – Что похороны пройдут как должно, что бы ни произошло. Не успел я заверить его в этом, как мистер Нетеркотт повернулся и едва ли не бегом бросился прочь из конторы. Забыв про пальто и шарф, он стремительно выбежал наружу и захлопнул за собой дверь. Мы с Валентайном застыли в растерянности. Но не Эверли. Бросившись к Валентайну, призрак схватил его за руки и умоляюще произнес: – Пожалуйста, остановите его. Он спокойный человек, но иногда на него находит… Он все держит в себе, копит долго, не позволяя чувствам взять над собой верх. Иногда это толкает его на безумные поступки! Я похолодел. Взгляд, которым смотрел на нас мистер Нетеркотт… Так смотрят, когда… Я видел такие взгляды. Я знал их слишком хорошо. Ничего не говоря, я бросился в погоню. Почему-то так устроена жизнь, что, если кто-то один поддается безумию, все вокруг следуют за ним. Так случилось и со мной. Я даже не вспомнил о пальто, выскочив на улицу. Нетеркотт бежал, не разбирая дороги, вниз по улице, и я помчался за ним. Холодный ветер ударил меня в лицо. Кажется, собирался дождь, начиналась мелкая морось, но я не обращал на погоду внимания. Важнее было не упустить нашего беглеца. Я не силен в беге, поэтому мне быстро перестало хватать дыхания, а мысли путались. В иное время я мог бы пуститься в лирические размышления о природе человека, опасности самоубийств и треклятого чувства потери, которое разрывает на куски. Я сам прошел через это – не без помощи Валентайна, играющего чувствами людей в своих интересах. Но в тот момент я мог только молиться, чтобы ноги не подвели меня раньше, чем я его догоню. Я очень надеялся, что Нетеркотта гонит вперед смятение, вызванное силой его тоски и болью потери. Что у него нет плана, нет цели, что он, производящий впечатление такого разумного и обстоятельного человека, не продумал все заранее. Судьба была ко мне благосклонна – Нетеркотт мчался вперед, запахи Темзы начали примешиваться к запаху влаги и земли, я чувствовал, что развязка близка, и если бы он поводил меня кругами еще немного – я бы точно упал без сил. Но он, видимо, тоже был тот еще бегун. Он остановился на набережной, опираясь на перила, и застыл, вперив взгляд в суровые серые предгрозовые волны, поднявшиеся на реке. Я уперся ладонями в колени, пытаясь сквозь рваные вдохи выдавить его имя. – Нет… Нетеркотт… Он обернулся. Взгляд его был диким – все это время он не осознавал, что его преследуют, не осознавал даже, что куда-то бежит. Он не понимал, как оказался на набережной в одном сюртуке. Почему перед ним стою я. Меня он тоже не узнавал. Я снова вспомнил, как поднимается в душе черная волна, сметающая все на своем пути, и протянул к нему руку. – Нетеркотт… Послушайте… – Что вам надо? – Он шагнул назад, вжимаясь спиной в парапет. – Я должен вам сказать одну вещь. Каждый вдох отдавался болью в груди, ноги болели невыносимо, но я сделал к нему шаг. Еще один. Налетевший порыв ветра бросил волосы мне на лицо, и я раздраженно откинул их. – Что за вещь? – Он говорил тихо и сипло. Но Темза была за его спиной, а я перед глазами, и пока он не делал резких движений… Я думал, что могу что-то исправить. Мне никогда не доводилось никого останавливать раньше. Почему-то всегда думал, что это безнадежно, ведь человек уже сделал выбор, нашел свой выход. Но сейчас… Я не был готов проиграть его черной тоске. – Вы должны знать. Насчет Эверли. Его античное лицо выглядело так, словно мрамор крошился на глазах. Еще немного – и он просто обрушится на мостовую грудой пыли, точно и не было никогда никакого Нетеркотта и все это было зря. – Что вы можете знать об Эверли? – прохрипел он. – Вы, гробовщик… – Вам известно о нашей репутации? – спросил я и тут же себя поправил: – Вам известно. И поэтому вы пришли к нам. Вы надеялись… Нетеркотт побледнел до серости и отвернулся. – Призрак Эверли в конторе, – крикнул я. Его силуэт окоченел. Меня пробрало могильным холодом, я обхватил себя руками и шагнул ближе. Разговоры о призраках лучше вести на пониженных тонах. – Призрак Эверли в конторе, – повторил я. – Мы беседовали с ним, я и мой компаньон. Есть кое-что, что он скрыл от вас. Но я считаю, что вы имеете право знать. Некоторое время он молчал. В его глазах отражалось серое небо и серые воды Темзы. – Что? – наконец уронил он. И в его голосе я услышал отзвук того, что было так хорошо мне знакомо. В отчаянии я шагнул вперед и положил руку ему на плечо. – Вы не виноваты, – горестно прошептал я. – Не виноваты. Его плечо под моей ладонью напряглось. Но он не сбросил мою руку, не попытался уйти, только стоял, точно каменный истукан. – Откуда вам-то знать? – Лишь его губы страдальчески искривились. Я едва мог расслышать его слова – настолько сильный поднялся ветер. Мне пришлось встать к нему вплотную. До чего странное зрелище мы, должно быть, представляли собой. – Выслушайте меня, умоляю. – Я обхватил его за плечи обеими руками и отчаянно искал его взгляд. – Вы не виноваты. Это было решение Эверли, принятое рационально, разумно, головой, а не сердцем. И вы ни при чем. Разве что… Разве что при том, что он счел лучшим для вас унести свою тайну в могилу. – Тайну? – эхом отозвался Нетеркотт. Я кивнул. – Эверли был болен. – Три простых слова я с трудом вытолкнул из своей гортани. – Страшно болен, и все равно не прожил бы долго. Он выбрал уйти – и оставить вам только светлые воспоминания… Нетеркотт взревел, отшвыривая меня от себя. Я потерял равновесие и упал на одно колено, думая только об одном – как ни на минуту не потерять его из вида, чтобы он не совершил чего-то непоправимого. – Он хотел этого ради вас! – крикнул я. – Вы были ему дороги. Вы были его покровителем, другом! Он не хотел, чтобы вы видели его угасание. – Вы сами-то слышите, что несете? – Нетеркотт схватил меня за воротник рубашки и с силой встряхнул. Я вцепился в его руки, пытаясь отцепить от себя. – Вы правда так считаете? Тогда зачем вы меня остановили, вы, безумец! – Эверли… – прохрипел я. – Эверли считал, что да. Вам стоит… уважать это. Хотя я и не согласен, что это лучший выход. Нетеркотт в ярости еще раз меня встряхнул. Мне стало больно, на висках выступила испарина, но я упрямо продолжил: – Вам больно. Вы думаете о своей боли… Но Эверли хотел, чтобы остались его картины. Воспоминания о нем. Он выбрал уйти счастливым, не испытывая страдания. Вы… Вы хотели бы заставить его страдать?! Мистер Нетеркотт замер. Его пальцы разжались. Я упал на мостовую и хрипло закашлялся. – Вы хотели бы? – сквозь кашель выдавил я. – Подумайте хорошенько. – Простите, – вдруг сказал он, помогая мне подняться. – Я… Я как обезумел. И… – Я вас понимаю. Я знаю, что такое оставаться с этой черной пустотой один на один. – Я наконец поймал его взгляд – мне показалось, что он прояснился. – Я медиум, и я хочу вам помочь. – Почему он скрыл от меня, а вы мне рассказали? – Он просил не посвящать вас. – Я усмехнулся криво. – Мой компаньон, несомненно, так бы и сделал. Они похожи в чем-то, знаете ли. Но я уже запланировал только одни похороны на послезавтра и не хотел бы копать две могилы на доступном нам участке земли. Нетеркотт молчал. Я прикоснулся пальцами к его щеке. На ощупь она была ледяной. – Я прошу вас. Ради Эверли, ради вас самих. Дышите. Делайте то, что должны делать. И позвольте памяти о нем сделать его бессмертным. Он художник. Он живет в своих полотнах. Кто, если не вы, сможет добиться, чтобы весь Лондон говорил только об Оливере Эверли? – Вы… Правы, мистер Хэйзел, – уронил он. Из уголка серого глаза медленно скатилась одна крупная слеза, затерявшись в безупречной складке воротника. – Я не хотел, чтобы он страдал, – сказал он твердо. – Но я… Я могу поговорить с его призраком? Я печально покачал головой. – Эверли хочет, чтобы вы шли дальше. Я прошу вас. Сделайте это ради него – и ради того, чтобы его призрак смог тоже продолжить свой путь. – Что это значит? Продолжить… путь? – Видите ли… – Я вздохнул, не зная, с чего начать. – Призраков в этом мире держат незаконченные дела. Как правило, после похорон они спокойно отправляются дальше по вере своей. Но бывает, что близкие не могут перестать хвататься за прошлое. Хотя если человек умирает – он умирает, понимаете? И, как правило, призрак становится несчастным, если его надолго привязать к смертному миру. Он из другой материи. – Это… тоже причинит страдания? – спросил Нетеркотт, болезненно поморщившись. Я кивнул. – Я видел много призраков, мистер Нетеркотт. – Чарльз… – вдруг перебил он. – Чарльз, – послушно сказал я. – Я видел много призраков. И достойное погребение – лучшее, что мы можем для них сделать. Он нашел мою руку и крепко сжал ее. – Вы все делаете правильно, – мягко сказал я. – И вы нашли правильных людей. Мы не любим, когда из-за того, что кто-то когда-то решил, что самоубийство – грех перед Господом, людей хоронят у северной стены. Близкие должны быть дома. – Где был Господь… – с тихой ненавистью прошептал Нетеркотт. – Где был Господь, когда Эверли?.. У него перехватило дыхание. – Вы все делаете правильно, – повторил я. – Давайте вернемся. Становится холодно. Вы забыли у нас пальто. Похороны Эверли прошли, как и просил Нетеркотт, без свидетелей, и даже присутствие священника было весьма условным. Неодобрительно поглядывая в нашу сторону, викарий Лоунс произнес короткую молитву и поспешил покинуть наш скорбный удел. Я проводил его взглядом. Что ж, добрый викарий давно мечтал отреставрировать пару развалившихся склепов, и мы предоставили ему эту возможность. Взамен на то, что на этом клочке земли в этот час никто не будет нас беспокоить. Эверли лежал в гробу, усыпанный цветами. Белая обивка гроба оттеняла его бледность и красоту. Он напоминал ангела, уснувшего ненадолго. Нетеркотт опустился на колени возле гроба и сухо прикоснулся губами ко лбу друга. Посмотрев на него в последний раз, он достал из кармана веточку розмарина и бережно пристроил у покойного над сердцем. – Что за человек, – вздохнул Эверли, глядя на прощание. – Но я рад, что теперь с ним все будет хорошо. – А будет? – тихо спросил я. Эверли, улыбаясь, кивнул. – Теперь да. Спасибо, что были с ним. Я… Надо было с самого начала вам довериться. – Ваше счастье, что мы редко слушаем кого-то, кроме самих себя. Такие уж мы люди, – ухмыльнулся Валентайн. Эверли крепко обнял нас на прощание – для меня его объятие ощущалось как прикосновение прохладного ветерка, – и потянулся к могиле. – Если он в самом деле сделает мою выставку, приходите, пожалуйста, – обернувшись, сказал он. Мы кивнули. Крышка гроба скрыла его лицо, могильная земля с гулким стуком ударилась о дерево… Призрак Эверли растворился в тишине Хайгетерского кладбища, и последнее, что он сделал, это нежно прикоснулся ладонью к щеке Нетеркотта, словно пытаясь вытереть его слезы. После похорон я заболел. Мое хрупкое тело оказалось не готово к прогулкам по набережной Темзы без пальто. Я печально лежал в своей спальне и ждал, когда хоть кто-нибудь нарушит мое одиночество. Но даже сосед, заявив, что от меня несет тоской, предпочел проводить время с миссис Раджани. Я не переставая думал об Эверли. О том, можно ли считать его поступок решительным и правильным, или же это трусость, нежелание сталкиваться с болью и отчаянием. Можно ли винить человека за это? Смог бы я сам бороться, если бы узнал, что жить мне остается пару месяцев? Я не мог найти ответ. Это мучило меня, и без того больная голова начинала болеть еще сильнее. Снизу раздался шум – кажется, у моего компаньона проснулась совесть и он явился меня навестить. Я чутко прислушался к шагам на лестнице и узнал стремительную поступь Валентайна. Он ворвался в мою спальню, поставив на тумбочку чашку с дымящимся супом. – Это вам от миссис Раджани! Она велела, чтобы вы поели, сказала мне проследить. – Валентайн сел на кровать и протянул мне веточку розмарина. – А это вам. – Вы меня уже хороните? – Я улыбнулся и прижал веточку к губам перед тем, как убрать в карман. – Розмарин[14] – прекрасный проводник на тот свет, моя душа будет в безопасности, вечная память пребудет со мной. Валентайн улыбнулся. – Знаете, я тут виделся с Нетеркоттом, – вдруг сказал он. – Выставка и правда будет, он обещал прислать приглашения. – Как он? – торопливо спросил я. – Живет, – пожал плечами Валентайн. – Возможно, вашими стараниями. Возможно – взаймы, только нам с вами этого никогда не узнать. И все же… – И все же? – Я поднял бровь. – Если вы вдруг решите что-то сотворить с собой, – пробормотал Валентайн, глядя в пол, – посоветуйтесь, пожалуйста, сначала со мной. Или хотя бы с мистером Блэком. Умоляю вас. Я рассмеялся и кинул в него подушкой. – Даже не надейтесь! Разве я могу оставить вас наедине со счетами и конторскими книгами?! Валентайн перехватил подушку и усмехнулся в ответ. – Вот и славно. А значит – ешьте суп, Дориан. Он, кстати, тоже с розмарином. А потом… Мой компаньон мечтательно сощурился. – А потом, Дориан, я все-таки буду должен вам обед.