Глава 17

Мы неслись, как сумасшедшие. Это было даже не путешествие, а какой-то безумный, бесконечный марафон на выживание. Мир за пределами узкой тропы слился в одну сплошную, унылую полосу из голых осенних деревьев и пожухлой травы. Казалось, мы скачем уже целую вечность. Я почти не спала, ела на ходу какие-то сухари, которые царапали горло, и чувствовала, что моё тело вот-вот разрослось с этим проклятым седлом. Оно натёрло мне всё, что только можно, и даже те места, о существовании которых я раньше и не подозревала.

— Хозяйка, я всё понимаю, честное слово! — донёсся из-за пазухи жалобный писк Шишка, который уже битый час пытался устроиться поудобнее. — Долг, честь, спасение мира, важная миссия и всё такое прочее. Но моя пятая точка официально объявляет забастовку! Она больше не круглая, она стала плоской, как блин! И квадратной! А мой бедный желудок от этой тряски скоро завяжется в такой узел, что никакой моряк не развяжет! Может, мы сделаем ма-а-аленькую остановочку? Ну пожалуйста! На пять минуточек! Я даже орешков просить не буду! Ну… почти не буду. Может, только один?

— Не время, Шишок, — прохрипела я в ответ. Голос сел и напоминал скрип старой, несмазанной телеги. — Ты же знаешь, каждый час на счету.

Тимофей, скачущий рядом, оказался на удивление стойким парнем. Молчаливый, крепкий, он знал дорогу как свои пять пальцев и, кажется, совсем не уставал. Но на исходе второго дня, когда мы были уже на полпути к Вересково, он вдруг резко придержал коня, заставив и меня остановиться.

— Есть одна дорога, — сказал он, кивнув в сторону едва заметного съезда в тёмный, дремучий лес. — Короткая. Если поедем там, срежем почти полдня пути. Но… слава у неё, прямо скажем, не очень.

— Насколько «не очень»? — уточнила я, с опаской вглядываясь в чёрную, зубастую пасть леса, которая, казалось, так и манила нас в свои недра.

— Говорят, там разбойники лютуют, — пожал плечами Тимофей, стараясь говорить беззаботно, но я заметила, как напряглись его плечи. — Грабить-то у нас особо некого, мы ж не купцы с товарами. Но слухи ходят всякие. Нехорошие.

— У нас нет лишних полдня, — твёрдо отрезала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Едем короткой дорогой.

Лес встретил нас тяжёлой, промозглой тишиной. Огромные, вековые ели стояли так плотно, что их колючие лапы почти не пропускали солнечный свет. Здесь царил вечный полумрак, пахло сыростью и прелыми листьями. Дорога, если можно было так назвать эту заросшую мхом и травой колею, петляла между могучими стволами. Не было слышно ни пения птиц, ни шороха зверей. Казалось, сам лес затаил дыхание и внимательно, недобро следил за нами.

— Хозяйка, мне тут совсем-совсем не нравится, — зашептал Шишок, и его колючки нервно защекотали мне шею. — Тут пахнет неприятностями. Большими. И немытыми мужиками. Фу!

И как в воду глядел.

За очередным поворотом мы буквально налетели на преграду. Прямо поперёк дороги, полностью её перегородив, лежала огромная сосна, вывороченная с корнем.

— Приехали, — глухо выдохнул Тимофей, натягивая поводья.

И в этот самый миг с толстых ветвей, что нависали прямо над дорогой, на нас посыпались люди. Не спрыгнули, а именно посыпались, как перезревшие яблоки с яблони. Десяток мужиков в рваных тулупах, с такими бородами, что в них, казалось, можно было прятать запасы на зиму, и с очень недобрыми, голодными глазами. Они бесшумно окружили нас, и в их руках хищно поблёскивали лезвия топоров и ножей.

Тимофея сдёрнули с коня так быстро, что он даже не успел выхватить оружие. Двое тут же заломили ему руки за спину. Остальные, не торопясь, с ленивыми, хищными ухмылками, двинулись ко мне.

Я похолодела. Рука сама потянулась к кинжалу, но я прекрасно понимала, что против десятерых он мне не поможет. Это было бы просто глупо.

И тут раздался свист.

Это был не просто звук. Это была настоящая пытка. Высокий, режущий, он ввинтился прямо в мозг, заставляя кровь застыть в жилах. Мир вокруг задрожал, деревья поплыли перед глазами, будто в голову разом воткнули тысячу раскалённых иголок. Я закричала, зажимая уши, но это не помогало. Звук был внутри меня, он вибрировал в каждой косточке.

Разбойники как по команде рухнули на колени, закрывая головы руками и воя от боли. Даже наши лошади испуганно заржали и попятились, в ужасе вращая глазами.

Свист оборвался так же внезапно, как и начался. В наступившей звенящей тишине я слышала лишь шум крови в ушах и панический, тоненький писк Шишка.

— Кто… кто это был? — прошептала я, пытаясь сфокусировать поплывший взгляд.

— Соловей… — простонал рядом Тимофей, морщась от боли.

Я подняла голову. На самой верхушке векового дуба, что рос у дороги, сидела фигура. Не на ветке, а прямо на макушке ствола, вопреки всем законам природы. А потом эта фигура легко, словно осенний лист, сорванный ветром, слетела вниз и абсолютно бесшумно приземлилась прямо перед моей лошадью.

Это был не громила с дубиной, как я могла бы себе представить. Передо мной стоял худощавый, жилистый мужик в одежде из зелёных и коричневых лоскутов, которая почти сливалась с лесом. Длинные тёмные волосы были перехвачены на лбу простым кожаным ремешком, а лицо — острое, с хищным, крючковатым носом и невероятно яркими, быстрыми, как у птицы, глазами.

— Ну-ка, посмотрим, что за пташки залетели в моё гнёздышко, — сказал он. Голос его оказался на удивление мелодичным, но с какими-то неприятными, свистящими нотками, от которых по коже бежали мурашки.

Он медленно обошёл меня, с откровенным любопытством разглядывая мой дорогой волчий плащ, подарок Фёдора.

— Ого, какая знатная шубка. И лошадка хороша. И сама девица, видать, не из простых. Будет чем поживиться моим птенчикам голодным.

Разбойники, услышав голос своего предводителя, начали потихоньку приходить в себя и подниматься с колен, пошатываясь.

— Снимай-ка плащ, красавица, — лениво протянул Соловей, уперев руки в бока. — Да кошель свой вытряхивай. И не вздумай шуметь. А то я могу и ещё раз свистнуть. Только на этот раз так, что у тебя не только уши, но и душа из тела вылетит. Насовсем.

Я смотрела на него, на этого легендарного разбойника, про которого мне в детстве читала сказки мама, и понимала, что попала. Попала по-крупному. Из царства бездушного железа — прямиком в лапы к живой, дышащей, и оттого ещё более страшной сказке.

«Хозяйка,— донёсся до меня еле слышный, дрожащий шёпот Шишка. —Кажется, пироги с зайчатиной отменяются. И орешки тоже. У меня очень, очень, ОЧЕНЬ плохое предчувствие… Кажется, сейчас нас будут грабить. А может, даже и есть!»

***

Я сидела на коне, который от нервов напоминал танцора на углях, и чувствовала, как по спине ползёт противный холодный пот. Вокруг нас, будто на пир слетелось вороньё, сгрудились разбойники. Их лица, давно не видевшие мыла и бритвы, выражали одно-единственное, но очень сильное чувство — жадность. Они буквально пожирали глазами мой тёплый волчий плащ, наших измученных, но всё ещё породистых лошадей, и, кажется, мысленно уже пересчитывали монеты, которые за всё это выручат.

— Ну, чего застыла, лебёдушка? — лениво, с ленцой в голосе, протянул Соловей. Он стоял, картинно уперев руки в бока, и разглядывал меня так, будто я была не девицей вовсе, а жирной куропаткой, которую он вот-вот собирался ощипать. — Не заставляй моих птенчиков волноваться. Они когда волнуются, знаешь ли, могут и лишнего отхватить. Руку там... или, чего доброго, голову.

Тимофей, мой верный, но слишком уж молчаливый спутник, которого крепко держали двое бородачей, метнул в меня взгляд, полный вселенской тоски и отчаяния. Взгляд этот кричал громче любых слов: «Ната, отдай ты им всё, ради всех богов! Жизнь-то дороже!»

И я бы, честное слово, наверное, так и сделала. Сняла бы с себя этот плащ, отдала бы кошель с остатками монет, да всё, что они бы попросили. Но потом мой взгляд зацепился за лошадей. За этих двух бедолаг, уставших, но таких преданных. Они были нашей единственной, последней надеждой успеть. Успеть домой. К Фёдору, к Аглае, к моему уже родному Вересково, над которым сгущались тучи. И я поняла, что не могу. Просто не имею на это никакого права.

— Нет, — сказала я. Мой собственный голос удивил меня — он прозвучал твёрдо и даже как-то нагло.

Разбойники озадаченно переглянулись, будто услышали, как лягушка прокукарекала. Соловей картинно выгнул бровь.

— Что-о-о? — протянул он, делая вид, что ослышался. — Кажись, у пташки от страха в ушах заложило. Я говорю, отдавай всё, что имеешь, и, может быть, я сохраню твою хорошенькую головку на плечах.

— Я говорю — нет, — повторила я, на этот раз громче и, кажется, ещё злее. — Лошадей я не отдам. Ни за что.

Соловей на мгновение застыл, переваривая услышанное, а потом вдруг расхохотался. Громко, заливисто, до слёз, запрокинув голову. Смех у него был такой же мерзкий, как и его знаменитый свист.

— Ого! А пташка-то, гляди, с коготками! — он вытер рукавом выступившие от смеха слёзы. — Смелая. Глупая, конечно, до невозможности, но смелая. Ну что ж. Сама напросилась, красавица.

Он резко перестал смеяться, и его лицо снова стало хищным и злым, как у коршуна, высмотревшего добычу.

— Я ведь по-хорошему предупреждал.

Соловей набрал в грудь побольше воздуха. Его щёки раздулись, как у жабы в брачный период, а глаза превратились в две узкие злые щёлочки. Я с ужасом поняла, что сейчас будет. Свист. Тот самый, легендарный, от которого, говорят, кровь в жилах превращается в кисель, а мозги пытаются сбежать через уши.

«Хозяйка, тревога! Код красный! Боевая готовность номер один!— панически заверещал у меня в голове Шишок. —Он сейчас как свистнет, у нас не только уши, у нас и души из пяток вылетят! Срочно! Делай что-нибудь! Притворись глухой! Или спой ему колыбельную! Может, он подобреет и уснёт?!»

Но времени на раздумья и уж тем более на колыбельные не было. Я действовала на чистых инстинктах, как заяц, увидевший волка. Я сама не знала, как это работает, но вдруг отчётливо поняла, что нужно делать.

Я крепко зажмурилась и представила себе тишину. Не просто отсутствие звука, а абсолютную, густую, вакуумную тишину. Такую, какая бывает только в самых глубоких подземельях. Я представила, как эта тишина, плотная и вязкая, как свежий мёд, окутывает меня, Тимофея и наших бедных лошадей невидимым, но прочным коконом. Я вложила в это отчаянное желание всю свою волю, весь свой страх и всё своё бешеное желание выжить.

И мир замолчал.

Я робко приоткрыла один глаз. Картина была сюрреалистичная. Я видела, как Соловей, надувшийся, как индюк на праздничный стол, с силой выпускает из себя воздух. Видела, как дрожат листья на деревьях от звуковой волны, которую я совершенно не слышала. Видела, как его разбойники, как подкошенные, снова рухнули на землю, зажимая уши и корчась от боли. Видела даже, как испуганно шарахнулся в сторону Тимофей, который, видимо, оказался на самом краю моего «щита тишины».

А я… я не слышала ничего. Абсолютно. Будто смотрела одно из тех новомодных немых представлений в столице.

Свист закончился. Соловей-Разбойник стоял, тяжело дыша, и с победной ухмылкой смотрел на меня, явно ожидая увидеть, как я бездыханным кулем свалюсь с коня. Но я сидела в седле, прямая, как аршин проглотила, и смотрела на него в упор.

Его самодовольная ухмылка медленно сползла с лица, как тающий снег. Он непонимающе нахмурился. Потом снова перевёл взгляд на своих «птенчиков», корчащихся на земле, потом опять на меня. И в его птичьих глазах впервые за всё время нашего знакомства мелькнуло нечто похожее на… страх. Настоящий, неподдельный страх.

— Как?.. — прошелестел он одними губами, и я, хоть и не слышала, прекрасно поняла его по этому жалкому движению губ. — Ты… почему ты стоишь?

Я медленно, с наслаждением, убрала свой невидимый щит. И мир снова взорвался звуками. Стонами разбойников, испуганным ржанием лошадей, шумом ветра в верхушках сосен.

Соловей-Разбойник смотрел на меня во все глаза. Его челюсть отвисла так низко, что, казалось, вот-вот стукнется о грудь. Он, великий и ужасный, чьё главное оружие повергало в трепет целые армии, только что потерпел сокрушительное, позорное и абсолютно необъяснимое поражение. Его магия, его дар, его сила — всё это разбилось о мою внезапно обретённую тишину.

«Хозяйка…— донёсся до меня ошарашенный, переходящий в писклявый восторг, шёпот Шишка.— А что… что это сейчас было? Он свистел, а я ничего не слышал! Только видел, как у него смешно щёки надуваются! Ты… ты ему звук выключила? Как в том синематографе, про который ты рассказывала? Хозяйка, да ты же… ты же просто гений! Я в полном, абсолютном, неописуемом восторге! Срочно требую прибавки к ореховому довольствию за моральную поддержку в особо опасных условиях! И личный выходной! И памятник из чистого золота!»

Я смотрела на ошеломлённое, вытянутое лицо разбойника и впервые за этот безумный день позволила себе улыбнуться. Кажется, в этой странной дуэли я только что одержала свою первую, пусть и очень тихую, победу.