Глава 19

Я смотрела на него, как на сумасшедшего. На этого странного, побитого жизнью разбойника, который с лёгкостью говорил о том, чтобы отрезать голову самому опасному человеку в княжестве. В его птичьих глазах не было ни капли страха, только злой, весёлый азарт игрока, который решил пойти ва-банк.

— Ударить по голове? — переспросила я, и мой голос прозвучал жалко и тонко. — Но как? Его же там целая армия охраняет!

— А на что нам лес, пташка? — хитро ухмыльнулся Соловей. — Лес — он ведь не только деревья да грибы. Лес — это наш лучший союзник. И самый надёжный щит.

Он не стал больше ничего объяснять. Вместо этого он приложил два пальца ко рту и свистнул. Но это был не его оглушающий боевой клич, от которого закладывало уши. Нет. Это была тихая, переливчатая трель, точь-в-точь как у соловья, что поёт на рассвете. Звук был негромким, но он, казалось, проник в каждую веточку, в каждый листик, и полетел дальше, в самую глубь тёмной чащи.

И лес ответил.

Сначала из-за деревьев бесшумными тенями выскользнули охотники. Они двигались так тихо, что казалось, будто они не идут, а плывут над землёй. В их руках были луки, а за спинами — колчаны, полные острых, как иголки, стрел.

Потом, тяжело ступая, из темноты вышли мужики-крестьяне. Их лица были хмурыми, а в руках они сжимали не мечи, а то, что было под рукой: топоры, вилы, косы. Это были те, у кого Железный Князь отнял последнее — землю, дом, надежду. И в их глазах горела тихая, но страшная ярость.

А последними, чеканя шаг, из леса вышли бывшие солдаты. Те, кто, как и Соловей, отказался служить самозванцу. На них были старые, побитые, но всё ещё крепкие доспехи. Они несли с собой длинные копья и тяжёлые щиты. Их было немного, может, человек двадцать, но от них веяло такой дисциплиной и уверенностью, что становилось спокойнее.

Через десять минут на поляне собралось целое войско. Разношёрстное, плохо вооружённое, но объединённое одной общей ненавистью. Они молча окружили костёр, и десятки пар глаз уставились на меня.

— Это — моя семья, — тихо, но с нескрываемой гордостью сказал Соловей. — Моя лесная армия. И все мы по уши в долгу перед этим вашим Железным Князем. У каждого из нас с ним свои счёты.

Он обвёл всех взглядом и кивнул на меня.

— А это, братцы, — Ната. Пташка, которая умеет затыкать рот не только мне, но и железным истуканам. Она тоже идёт на войну с Тугарином. И у неё есть план.

Я вздрогнула. Какой ещё план? У меня в голове был только страх и каша из обрывков мыслей. Но все смотрели на меня с такой отчаянной надеждой, что отступать было некуда.

Я сделала глубокий вдох, шагнула к костру, чтобы свет падал мне на лицо, и начала говорить. Я сама не знала, откуда брались слова. Они просто лились из меня, складываясь в чёткую и дерзкую картину.

— Мы не будем биться с ними в лоб, — мой голос, на удивление, не дрожал. — Это глупо и бессмысленно. Мы станем для них призраками. Лесными духами, которые появляются из ниоткуда и исчезают в никуда.

Я посмотрела на охотников.

— Вы знаете каждую тропу, каждый овраг. Вы будете нашими глазами и ушами. Вы заведёте их в самые гибельные топи, обрушите на их головы камнепады, запутаете их в непролазной чаще.

Потом я повернулась к крестьянам.

— Вы — наша сила. Вы будете валить деревья, перекрывая им путь, рыть волчьи ямы на их пути, строить завалы.

Мой взгляд остановился на бывших солдатах.

— А вы — наш стальной кулак. Вы будете наносить короткие, внезапные удары. Нападать на их обозы, сжигать припасы, отрезать их от лагеря. Мы измотаем их. Мы заставим их бояться каждого шороха, каждой тени.

— А ты? — спросил рыжий детина, тот самый разведчик. — Что будешь делать ты, ведьма?

— А я буду их главным кошмаром, — я криво усмехнулась. — У меня есть то, чего нет у них. Хитрость. И немного… магии.

Я рассказала им про свои «бомбочки» с ржавчиной, про клейкую смолу, про дымовые завесы, которые можно сделать из сырого мха и особой травы. Я говорила, и с каждым словом чувствовала, как страх уходит, уступая место холодному, злому азарту.

— Наша цель — не их армия, — закончила я, обводя всех горящим взглядом. — Наша цель — голова. Сам Тугарин. Мы должны создать такой хаос, такой переполох, чтобы он остался один. Без своих солдат, без своей защиты. И вот тогда…

Я посмотрела на Соловья. Он понимающе кивнул.

— И вот тогда в дело вступлю я.

На поляне снова повисла тишина. Но это была уже не тишина страха. Это была тишина перед прыжком.

Я смотрела на эти суровые, обветренные лица — лица охотников, крестьян, солдат. И впервые за долгое время не чувствовала себя одинокой. Я была не одна. У меня была своя армия. Странная, нелепая, но моя.

— Ну что, братцы, — весело крикнул Соловей, нарушая тишину. — Похоже, завтра у нас будет славная охота!

Завтра мы покажем этому Змею, что в нашем лесу он — не охотник. Он — добыча.

***

Рассвет мы встретили на вершине какого-то очередного холма, поросшего чахлыми соснами. Серое, хмурое утро никак не хотело уступать место солнцу, которое, видимо, тоже решило поспать подольше. Воздух был холодный и мокрый, пах хвоей и сырой землёй так, что хотелось чихнуть. Вокруг стояла такая тишина, что было слышно, как у меня в животе урчит от голода.

Ноги после ночной скачки превратились в две ватные колоды, а спина болела так, словно по мне проехалась телега. В голове стучала только одна мысль — успеть, успеть, успеть! Соловей, мой новый, донельзя подозрительный, но, увы, необходимый союзник, не обманул. Его тайные тропки, о которых, кажется, не знали даже белки, действительно срезали нам почти целый день пути. Мы гнали несчастных лошадей как сумасшедшие, останавливаясь лишь на пару глотков воды.

— Ну что, пташка, любуйся. Вон оно, твоё гнездо, — хрипло сказал Соловей, стоя рядом на краю обрыва. Он ткнул подбородком куда-то вниз, и я, сглотнув ком в горле, посмотрела.

Там, внизу, утопая в клочьях утреннего тумана, спало моё родное Вересково. Господи, какое же оно крошечное отсюда! Домики — как игрушки, которые делают из пряничного теста. Из труб лениво тянулись тоненькие струйки дыма — кто-то уже топил печь. Мой дом. Моё сердце. Место, за которое я была готова перегрызть глотку любому.

— Какое… мирное, — выдохнула я, и в груди защемило от смеси нежности и дикого страха.

— Пока мирное, — хмыкнул Соловей, хищно сощурившись. Его ребята, человек тридцать мрачных бородатых мужиков, тихо расположились позади. Ночью у костра они ещё травили байки и смеялись, а сейчас превратились в молчаливую стаю волков, готовую к прыжку.

«Хозяйка! Я протестую!— раздался в моей голове возмущённый писк. Из ворота высунулась крошечная мордочка, утыканная ёлочными чешуйками. Шишок был зол. —Можно мы сначала поедим, а потом уже будем геройствовать? У меня от этой вашей тряски все чешуйки спутались! И вообще, где мой завтрак? Я требую горячих пирогов с капустой! Или хотя бы с грибами! Что значит, нет пирогов? Тогда поджарьте тот сухарь, что у тебя в сумке! В качестве моральной компенсации за перенесённые страдания!»

Я хотела было мысленно цыкнуть на своего фамильяра, но тут Соловей вдруг выпрямился, как натянутая струна.

— А вот и гости пожаловали, — прошипел он. В его голосе не было и тени страха, только азарт охотника, загнавшего зверя.

Я проследила за его взглядом. Далеко-далеко, на самой кромке леса, там, где из него выныривала дорога на Вересково, появилось какое-то тёмное пятнышко.

— Что это? Грозовая туча? — глупо спросила я, отчаянно надеясь на чудо.

— Ага, туча. Из пыли и сотен копыт, — коротко бросил Соловей. — Дорожная пыль. Идут они.

Пятнышко на глазах росло, вытягивалось, превращаясь в длинную, уродливую змею, ползущую по нашей земле. Армия Тугарина. Его хвалёный авангард. Они шли за мной. Шли, чтобы сжечь мой дом.

Ледяной ужас, который я всю ночь гнала от себя, снова вцепился в горло. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось как бешеное. Они уже здесь. Так близко. Я опоздала?

Но потом я снова посмотрела на своё сонное, тихое, беззащитное Вересково. Подумала о старосте, о Фёдоре, который, я была уверена, уже стоит на дозорной вышке и хмуро всматривается вдаль. Об Аглае, которая, наверное, как раз заваривает свой фирменный травяной чай, от которого все чихают. О мальчишках, которые снова попытаются стащить у неё пироги. Обо всех, кто стал мне семьёй.

И страх вдруг отступил. Просто испарился.

Вместо него внутри всё заполнила холодная, звенящая ярость. Одна-единственная мысль билась в висках, как набат.

Мы успели.

Они ещё не знают, что их тут ждёт. Думают, что идут на лёгкую прогулку, сжечь деревеньку и поглумиться над беззащитными людьми. Они не знают, что в лесу их уже ждут тридцать голодных «волков» Соловья. Не знают, что их ждёт не быстрая победа, а кровавая баня.

Я повернулась к Соловью. Он поймал мой взгляд, и его губы тронула кривая, хищная усмешка. Он похлопал по рукояти своего меча, словно здороваясь со старым другом.

— Ну что, пташка? Пора начинать наш концерт? Зададим им жару?

Я молча кивнула, чувствуя, как по венам вместо крови побежал огонь. А потом добавила, глядя прямо в его насмешливые глаза:

— Пора. И дирижировать буду я.

***

За сотни вёрст от заснеженного Вересково, в самом сердце Железного Княжества, царили холод и мрак. Здесь, в исполинских размеров тронном зале, было так тихо, что, казалось, можно было услышать, как пылинки оседают на каменный пол. Густая, почти осязаемая тишина давила на уши, и даже эхо не решалось родиться в этом мёртвом пространстве.

Посреди зала, на высоком и неудобном троне из холодного тёмного железа, сидел человек. Его фигура тонула в густых тенях, которые отбрасывали высокие колонны, и только два глаза горели в полумраке тревожным жёлтым огнём. Словно два уголька, тлеющих во тьме. Немигающий, хищный взгляд был прикован к большому кристаллическому блюдцу, что стояло на постаменте перед троном.

Гладкая поверхность блюдца светилась изнутри, показывая мир с высоты птичьего полёта. Внизу расстилалось бескрайнее белое полотно, исполосованное тёмной, медленно ползущей змеёй. Это была армия Тугарина. Она двигалась к маленькой, почти беззащитной точке на карте — городок, что уже приготовилась к своей последней битве. Картинка в блюдце иногда подрагивала. Это механический орёл, верный слуга своего господина, делал очередной круг в ледяном небе, транслируя всё, что попадало в его зоркие хрустальные глаза.

Князь, хозяин Железного Княжества, смотрел это безмолвное кино. Его пальцы, облачённые в чёрные латные перчатки, с такой силой сжимали подлокотники трона, что металл, казалось, вот-вот прогнётся. Он видел всё. Видел, как горстка смельчаков во главе с каким-то оборванцем пытается устроить засаду. Видел, как на холме, подобно маленькой упрямой звёздочке, стоит девчонка. Его главная цель. Готовая умереть, но не сдаться.

Он раздражённо цокнул языком. Напряжение в зале стало почти невыносимым. Затем ещё раз. Из груди вырвался тяжёлый, рваный вздох, полный такого горького разочарования, что он, наконец, разбудил спящее эхо. Оно испуганно метнулось под закопчённые своды и затихло.

— Глупцы, — голос князя был тихим, но хриплым, словно он давно им не пользовался. — Какие же вы все непроходимые глупцы. Зачем вы это делаете?

Он медленно, с видимой неохотой, отвёл взгляд от блюдца и полез рукой во внутренний карман камзола. Пальцы нащупали что-то тёплое, контрастирующее с ледяным холодом доспеха, и извлекли на свет маленький, потрёпанный по краям дагерротип.

На старой выцветшей карточке застыл момент из другой, давно ушедшей жизни. Счастливый мужчина, ни капли не похожий на нынешнего тёмного владыку, широко и открыто улыбался. Он обнимал красавицу-жену, а та с безграничной нежностью смотрела на маленькую девочку с двумя забавными косичками, которую они держали на руках. Их общее, солнечное счастье, пойманное в ловушку времени.

Князь долго, мучительно долго смотрел на это фото. Напряжение в его фигуре спало, плечи опустились. Он осторожно, почти благоговейно, провёл пальцем в перчатке по смеющемуся личику девочки. Холодный металл коснулся тёплого воспоминания.

— Я не допущу, — прошептал он так тихо, что его слова едва не утонули в давящей тишине зала. Губы едва шевелились. — Я обещал. Я не допущу, чтобы вы погибли. Снова. Никогда.

Он спрятал фотографию, и вместе с ней спрятал и свои чувства. Спина снова выпрямилась, плечи расправились. Лицо вновь превратилось в непроницаемую маску, скрытую в тени. Жёлтые глаза хищно сверкнули и вернулись к кристаллическому блюдцу. Там, на снегу, скоро должна разворачиваться кровавая драма. Войне быть. Любой ценой. И он доведёт её до конца.