Глава 23

Утро в лагере Тугарина началось не с бодрящего аромата завтрака, а с оглушительного, полного самого праведного гнева рёва. Рёв этот, без сомнения, принадлежал самому Тугарину, и был он настолько страшен, что у пары часовых, мирно дремавших у входа в шатёр, от ужаса чуть не остановились их невинные солдатские сердца.

Пробудился великий полководец от того, что у него нестерпимо чесалось. И не просто где-то в одном месте, а чесалось абсолютно всё. Спина, ноги, руки и, что было самым обидным и унизительным, голова под его роскошным, инкрустированным каменьями парадным шлемом. По своей дурацкой привычке он иногда не снимал его даже во сне, кичась своим статусом. Сорвав с головы тяжёлый шлем, он с немым ужасом уставился на его внутреннюю обивку — она была щедро усыпана какой-то мелкой, почти невидимой глазу золотистой пыльцой.

Но это было лишь скромное начало его утренних злоключений. Когда он, яростно чертыхаясь и расчёсывая кожу до кровавых полос, выскочил из своего шатра с твёрдым намерением немедленно казнить пару-тройку подвернувшихся под руку виноватых, его ждал второй, ещё более сокрушительный удар. Его личный штандарт, его гордость, символ его неоспоримой власти, с вышитым чистым серебром извивающимся змеем, бесследно пропал. Точнее, не совсем. Его обнаружили спустя пять минут, аккуратно привязанным к сапогу того самого часового, который всё ещё пытался прийти в себя и понять, почему его разбудили так бесцеремонно и громко.

А когда Тугарин, окончательно взбешённый и красный, как перезрелый помидор, ворвался в свой штабной шатёр, чтобы немедленно разработать гениальный план мести, его настиг третий, самый сокрушительный удар. Вместо подробнейших карт местности, которые его лучшие разведчики с риском для жизни составляли целую неделю, на огромном столе лежали детские рисунки. На одном из них криво нарисованная царевна с глазами-точками махала ему рукой из высокого терема, а на другом — трёхглавый Змей Горыныч, похожий на фиолетовую кляксу, дышал сиреневым огнём.

Это было не просто поражение. Это было тотальное, всепоглощающее унижение. Его, великого и ужасного Тугарина-Змея, обвели вокруг пальца, как последнего деревенского дурачка. Выставили на посмешище перед всей его многочисленной армией.

— СЖЕЧЬ!!! — заорал он так, что с ближайших ёлок испуганно посыпались шишки. — СЖЕЧЬ ЭТОТ ПРОКЛЯТЫЙ ЛЕС! СЖЕЧЬ ДОТЛА! ВМЕСТЕ СО ВСЕМИ, КТО ТАМ ПРЯЧЕТСЯ!

Приказ был отдан. И солдаты, несказанно обрадованные тем, что гнев командира обрушился не на их головы, а на беззащитные деревья, с энтузиазмом и радостными криками бросились его исполнять.

Мы, сидевшие в своём уютном лесном укрытии, поначалу ничего не поняли. Мы лишь увидели, как из лагеря Тугарина во все стороны начали разбегаться небольшие отряды. В руках они несли ярко пылающие факелы.

— Что это они задумали? — с тревогой в голосе спросила я, наблюдая за суетой с вершины высокого холма.

— Кажется, наш пернатый Змей решил устроить нам баньку, — мрачно констатировал Соловей, стоявший рядом со мной. — Горячую. Очень горячую.

И он, к сожалению, оказался прав. Буквально через несколько минут лес по всему периметру вражеского лагеря ярко вспыхнул. Огонь, сухой и злой, с жадным треском вцепился в сухие ветки и пополз вверх по стволам, быстро превращаясь в ревущую, неумолимую огненную стену. Жар долетел даже до нас, неся с собой едкий, удушающий запах гари и всепоглощающей паники.

— Хозяйка, мы же сейчас поджаримся! — панически взвизгнул у меня в голове Шишок. — Как орешки на сковородке! Я не хочу быть жареным! Я слишком молод, красив и талантлив для этого! И вообще, я не прожариваюсь равномерно, у меня одна сторона всегда подгорает!

Лес, наш главный союзник, наше надёжное укрытие, на глазах превращался в смертельную, огненную ловушку. Огонь с оглушительным рёвом шёл прямо на нас, пожирая всё на своём пути. Я с ужасом смотрела на это бушующее огненное море, отчётливо понимая, что мы в западне. Нам было совершенно некуда бежать.

— Спокойно, — раздался вдруг рядом до боли знакомый, чуть насмешливый голос.

Я резко обернулась. Рядом со мной, словно из-под земли вырос, стоял Дмитрий. Он был невозмутим, как удав, и с лёгкой, едва заметной усмешкой наблюдал за бушующим пламенем.

— Что, фельдмаршал, не ожидали такого тактического хода?

— Дима! — выдохнула я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Что ты здесь делаешь? И почему ты не паникуешь?! Мы же сейчас все заживо сгорим!

— А чего паниковать? — он лениво пожал плечами, и в его глазах плясали хитрые, самодовольные бесенята. — Всё идёт по плану. По моему плану.

Он подошёл к самому краю холма и небрежно указал рукой на стену огня.

— Как ты думаешь, Ната, что делает загнанная в угол крыса, когда понимает, что все её ходы и выходы перекрыты?

— Понятия не имею, — растерянно пробормотала я, пытаясь соображать. — Начинает грызть всё подряд? Или громко пищит?

— Именно! — довольно кивнул он. — Она впадает в слепую ярость и пытается уничтожить всё вокруг себя. Я знал, что Тугарин, когда поймёт, что его перехитрили, как мальчишку, поступит именно так. Это самый простой, самый глупый и самый предсказуемый ход. Поджечь лес, чтобы выкурить нас из нашей норы.

Я смотрела на него во все глаза, совершенно ничего не понимая.

— И пока вы тут играли в отважных партизан, я занимался настоящим делом, — с нескрываемой гордостью в голосе продолжил он. — Я собрал всех мужиков из окрестных деревень, тех, что подальше от нашего Вересково. И мы два дня, не покладая рук, в поте лица работали.

Он сделал эффектную паузу, явно наслаждаясь произведённым эффектом.

— Мы создали просеки. Очень широкие полосы, где вырублены абсолютно все деревья и кусты. А между ними — минерализованные полосы. Это когда с земли снимается весь дёрн, вся трава, до самой глины. Огонь, каким бы сильным и яростным он ни был, не сможет перепрыгнуть через них. Ему просто не за что будет зацепиться.

Я посмотрела туда, куда он указывал. И только теперь увидела. Огонь, дойдя до какой-то невидимой черты, вдруг резко остановился. Он яростно бился о невидимую преграду, вздымался огненными волнами до самого неба, но не мог продвинуться вперёд ни на шаг. Лес был опоясан широкими, тёмными полосами голой земли, которые, как уродливые шрамы, разрезали его на безопасные части.

План Тугарина, такой жестокий и, казалось бы, эффективный, с треском провалился. Он мог сжечь только небольшой кусок леса у своего лагеря. Но дальше огонь не шёл.

Я смотрела на Дмитрия, на этого самодовольного, невыносимо хитрого столичного франта, и чувствовала, как внутри меня зарождается нечто странное, похожее на восхищение. Он снова всех переиграл. Он не стал ждать удара. Он предвидел его и заранее подготовился.

— Я же говорил тебе, Ната, — он подошёл и ободряюще, но как-то по-хозяйски сжал моё плечо. — Голова — куда более опасное оружие, чем топор. Или даже твоя магия.

Огонь, поняв своё полное бессилие, начал медленно и неохотно угасать. А в лагере Тугарина, я была в этом уверена, сейчас царила такая ярость, по сравнению с которой этот лесной пожар был просто маленьким безобидным костерком. Мы снова выиграли раунд. Но я знала, что Змей так просто не сдастся. И его следующий удар будет ещё более коварным и жестоким.

***

После нашей ночной диверсии, когда мы опозорили самого Тугарина, в лесу стало подозрительно тихо. Враг, видимо, обиделся и затаился. Больше никаких набегов, никаких попыток прочесать чащу с криками и гиканьем. Просто тишина. И эта тишина, скажу я вам, нервировала куда больше, чем любая битва. Мы в своём лесном лагере чувствовали себя так, будто на нас вот-вот обрушится что-то большое и очень неприятное.

И оно обрушилось. Но совсем не так, как мы думали.

Первым пал один из дозорных Соловья. Молоденький парнишка по прозвищу Ветерок. Его нашли под сосной, с которой он должен был наблюдать за врагом. В груди торчал короткий, уродливый болт от арбалета. Один выстрел — и готово. Ни шума, ни пыли.

На следующий день — ещё один. Потом ещё. Какой-то невидимый гад начал методично отстреливать наших ребят. Он не кричал «За Тугарина!», не лез на рожон. Просто выбирал цель и пускал свою смертоносную железку. В нашем отряде, где все привыкли решать проблемы топором и громкой бранью, начал расползаться липкий страх. Враг, которого не видишь, пугает до икоты.

— Арбалетчик, — мрачно буркнул Фёдор, когда мы в очередной раз собрались вокруг тела. Он вытащил из дерева такой же болт и повертел его в своих ручищах. — Бьёт точно. Умелый.

— Это Одноглазый Ястреб, — добавил Соловей, и лицо у него было бледнее сметаны. — Лучший стрелок Тугарина. Говорят, глаз в бою потерял, зато второй видит белку за три версты.

— Значит, надо его убрать, — тихо, но твёрдо произнёс Фёдор. В его голосе прорезалась сталь. — Иначе он нас всех тут по одному перещёлкает.

— Да это же самоубийство! — замахал руками Соловей. — Он же там сидит, в засаде, и только и ждёт, когда кто-нибудь высунется! Это как самому в пасть к волку лезть!

— Значит, я иду охотиться на охотника, — упрямо отрезал Фёдор, и в его серых глазах полыхнул знакомый мне холодный огонёк. — Лес — мой дом. А в моём доме всякие заезжие ястребы не командуют.

Я хотела было броситься к нему, вцепиться в рубаху, закричать, чтобы он не смел. Но, взглянув в его лицо, поняла — всё бесполезно. Этот упрямый медведь уже всё для себя решил. Это была его личная дуэль.

На рассвете он собрался уходить. Просто взял лук, колчан со стрелами и молча двинулся к выходу из лагеря.

— Эй! — крикнула я ему в спину. — Ты хоть бы слово сказал!

Он остановился, но не обернулся.

— Вернусь к ужину, — буркнул он так, будто шёл за грибами, а не на смертельно опасного убийцу охотиться.

И растаял в тумане.

«Хозяйка, а ужин сегодня будет?— тут же раздался в голове писклявый голос Шишка. —А то если медведь не вернётся, кто мне орехи колоть будет? У меня лапки! И вообще, он обещал мне самый большой орех принести! Это дело чести!»

— Шишок, помолчи, а? — простонала я, садясь на пенёк. Сердце колотилось как бешеное. Ну почему он такой невыносимый? И почему я так за него переживаю?

А Фёдор не шёл — он буквально плыл сквозь лес. Ни одна веточка под его ногой не хрустнула, ни один листик не шелохнулся. Он стал тенью, частью этого утреннего тумана. Он не высматривал врага. Он его слушал. Вслушивался в дыхание леса, в пение птиц, в шелест ветра. Он ждал, когда в этой природной гармонии прозвучит фальшивая нота.

И она прозвучала.

Тихий щелчок где-то впереди. Словно кто-то наступил на сухую ветку. Фёдор тут же замер, прирастая к стволу старого дуба.

Свист! Прямо над его ухом в дерево вонзился тяжёлый болт. Промазал! Стрелок сидел где-то на холме, в зарослях орешника.

Фёдор даже не улыбнулся. Он просто принял к сведению. Теперь он знал, где сидит его «добыча». Игра началась.

Он не стал стрелять в ответ — это было бы глупо и выдало бы его позицию. Вместо этого он начал кружить вокруг холма, как волк вокруг добычи. Он не подходил ближе, нет. Он просто двигался, заставляя арбалетчика нервничать, вертеть головой и вслушиваться в каждый шорох. Ястреб был хорош, очень хорош. Он затаился и не издавал ни звука. Но Фёдор был не просто воином, он был охотником. А любой охотник знает: у самого хитрого зверя есть слабость. У этого Ястреба слабостью была его самоуверенность и то, что арбалет перезаряжается не так быстро, как лук.

Фёдор нашёл то, что искал: гибкую ветку, свисающую почти до земли. Он тихонько подполз к ней, достал из-за пояса кожаный ремешок и привязал к ветке свой старый потрёпанный плащ. Затем, так же бесшумно, отполз за большой валун, держа в руке второй конец ремешка.

Он ждал. Минуту, две, десять. А потом легонько потянул за ремешок.

Плащ в кустах шевельнулся, изображая неосторожного человека.

Этого хватило. Нервы у Ястреба, видимо, были уже на пределе. Он увидел движение, тень, и, не раздумывая, выстрелил. Раздался сухой щелчок, и болт с глухим стуком пригвоздил старый плащ к земле.

Стрелок довольно хмыкнул и неторопливо потянулся за новым болтом, будучи уверенным, что враг повержен. Это была его последняя ошибка.

В то же мгновение, как щёлкнул арбалет, сбоку, оттуда, где его совсем не ждали, вылетела стрела. Быстрая, тихая и неотвратимая.

Арбалетчик только и успел, что удивлённо крякнуть. Он так и застыл, сидя в своей засаде, с болтом в руке и стрелой Фёдора в груди.

Фёдор медленно вышел из-за валуна. Подошёл к поверженному врагу. Крепкий мужик с чёрной повязкой на одном глазу. Одноглазый Ястреб. Фёдор молча постоял над ним секунду, потом без всякого уважения забрал его арбалет. Оружие было знатное, дорогое. В хозяйстве пригодится.

Он вернулся в лагерь, когда уже смеркалось. Молча вошёл в круг света от костра и бросил к ногам Соловья трофейный арбалет.

— Больше стрелять не будет, — коротко доложил он и посмотрел на меня. — Ужин готов?

Разбойники, до этого косившиеся на него с недоверием, разом замолчали. А потом самый старый из них, седой как лунь, поднялся и поклонился Фёдору в пояс.

— Спасибо тебе, охотник. Ты наши шкуры спас.

В тот вечер Фёдор не просто убил врага. Он завоевал уважение всего лесного братства. И, что самое главное, доказал всем, и мне в том числе, что он не просто «ручной медведь при ведьме». Он — Воин. И мой Воин. Хоть и невыносимо ворчливый.