Глава 25

Ночь свалилась на лес как-то внезапно, будто кто-то сверху просто накинул на нас огромное тёмное покрывало. Стало сразу холодно и неуютно. Мы сидели у костра, который Фёдор умудрился развести почти без дыма — охотничьи хитрости, не иначе. Сам он, огромный и молчаливый, сосредоточенно ковырялся в своём луке, и его лицо в неровном свете пламени казалось высеченным из старого дуба. Я же просто пялилась на огонь и пыталась не думать о том, что всего в паре километров от нас стоит войско Тугарина. Получалось, честно говоря, так себе. Тревога липкой змейкой ползала где-то под рёбрами.

Тишину нарушил страдальческий писк с моего плеча.

— Ната-а-а… — протянул Шишок. — Кушать хочется… Погибаю…

Я покосилась на него. Полчаса назад этот «погибающий» слопал половину моей лепёшки и теперь делал вид, будто не ел неделю.

— Мои лапки-веточки совсем иссохли, мой животик прилип к колючей спинке! Я сейчас в обморок упаду от истощения!

— Ты скоро лопнешь, а не упадёшь, — беззлобно проворчала я, но рука сама потянулась к сумке. Отломив крошечный, просто микроскопический кусочек, я протянула его фамильяру.

Шишок издал благодарный писк, схватил угощение и принялся самозабвенно его грызть. Фёдор оторвался от своего лука и посмотрел на меня. В его серьёзных глазах плясали смешинки.

— Совсем ты его избаловала.

— Не могу иначе, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Он мой главный и единственный стратегический советник.

Мы тихонько фыркнули почти одновременно. Напряжение на секунду отступило, но тут же вернулось обратно, стоило смеху затихнуть. Что задумал этот Змей? После того как мы с помощью весёлой компании Соловья-разбойника утащили его личный штандарт прямо из-под носа, он затих. И эта тишина пугала куда больше, чем если бы он сразу бросился в погоню.

— Надо бы разведать, что у них там творится, — наконец сказал Фёдор, будто услышав мои мысли. — Послать бы кого, да некого. Рискованно слишком.

И тут меня осенило. Мой взгляд упал на Шишка, который как раз доел свой кусочек и теперь деловито вытирал воображаемые усы.

— А у меня есть один кандидат, — хитро улыбнулась я. — Шишок, хочешь совершить ещё один подвиг?

Фамильяр мгновенно преобразился. Он выпрямил свои плечики-веточки и навострил несуществующие уши.

— Подвиг? А за подвиги кормят? Вяленым мясом, например? Много?

— Целый мешок вяленого мяса, если принесёшь хорошие новости, — торжественно пообещала я, едва сдерживая смех.

— Я готов! Где враг? Кого нужно покусать за пятку? Я маленький, но очень кусачий! — запищал он, подпрыгивая на моём плече.

— Никого кусать не надо. Твоя задача — разведка. Проберёшься в лагерь к Тугарину. Тихонько, как мышка. Послушаешь, что солдаты говорят, посмотришь, что сам Змей делает. И сразу назад. Главное — будь невидимкой.

Фёдор с откровенным сомнением уставился на то место на моём плече, где сидел Шишок. Он так и не привык к моему болтливому спутнику, которого не мог видеть.

— Ты уверена, что он справится?

— Ещё как! — возмущённо пискнул Шишок вместо меня. — Да я лучший шпион во всём белом свете! Я просочусь сквозь любую щель! Я тень! Я ночной ветерок! Я… я уже побежал!

С этими словами он сиганул с моего плеча и растворился в ночной темноте. Я только и успела, что прошептать ему вслед: «Осторожнее, герой».

Ожидание тянулось невыносимо долго. Фёдор молча подбросил в костёр сухих веток. Огонь жадно затрещал, пожирая их. Я обхватила колени руками и уставилась в ту сторону, куда умчался мой маленький разведчик. Сердце в груди стучало так громко, что, казалось, его слышно на всю округу. А что, если его заметят? Что, если с ним что-то случится?

Прошёл, наверное, целый час. Я уже начала изводить себя самыми страшными мыслями, как вдруг из кустов донёсся треск, панический писк, а потом что-то маленькое и круглое с отчаянным визгом вылетело на поляну. Оно прокатилось кубарем прямо к моим ногам и врезалось в сапог. Шишок. Весь в пыли, с прилипшим к боку пауком, он выглядел как ветеран ста сражений.

— Там!.. Там такое! — задыхаясь, выпалил он, карабкаясь ко мне на колени. — Ната, у них катастрофа! У них нет еды! Совсем! Ни крошечки! Солдаты худые и злые, как мартовские коты!

— Тише, тише, герой, — я осторожно погладила его по колючей спинке, снимая паука. — Дыши. А теперь рассказывай всё по порядку.

Шишок сделал несколько глубоких вдохов и начал свой доклад. Говорил он, как всегда, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, но общая картина вырисовывалась довольно чётко. И для Тугарина она была совсем не радужной.

— Я подкрался к одному костру, — тараторил он. — А там солдаты сидят, воду из котелка хлебают. Один жалуется: «Опять обоз с провиантом не дошёл, разбойники, чтоб им пусто было, всё растащили». А второй ему отвечает: «Да при чём тут разбойники? Это наш полководец Тугарин — змей безмозглый! Завёл нас в эти проклятые леса, где даже кореньев съедобных нет!».

Фёдор, до этого сидевший неподвижно, подался вперёд, весь обратившись в слух.

— Что ещё говорили?

— Ой, много чего! — закивал Шишок так энергично, что чуть не свалился с моих колен. — Ругают его на чём свет стоит! Говорят, что он никудышный командир. Что с тех пор, как девчонка-ведьма его знамя упёрла, он совсем с ума сошёл. Представляешь, Ната, они над ним смеются! Его же собственные воины!

Я почувствовала, как щёки вспыхнули. С одной стороны приятно, конечно, а с другой — немного жутко.

— А сам Тугарин где? Что он делает?

— А Тугарин-то! Носится по лагерю, как уж на сковородке! — с явным удовольствием докладывал мой шпион. — Глазами сверкает, шипит, а толку-то? Его уже никто не боится. Я сам видел! К нему подошёл сотник, такой седой, усатый. И говорит ему прямо в лицо: «Люди голодают, Тугарин. Ещё день-два, и они либо разбегутся, либо тебя же на копья и поднимут».

У меня сердце ухнуло куда-то вниз. Бунт. У них назревает настоящий бунт.

— И что Тугарин ответил? — глухо спросил Фёдор.

— А что он? Пошипел, пошипел, а потом как закричит: «Завтра на рассвете идём на прорыв! Или сдохнем с голоду, или добудем себе еду!». А сотник тот только усмехнулся в усы и ушёл. И другие воины… они все переглядываются, шепчутся. Не верят ему больше. Совсем-совсем.

Шишок закончил свой рассказ и уставился на меня своими блестящими глазками-бусинками, явно ожидая похвалы и обещанного мешка с мясом. Но мне было не до того. Я подняла глаза на Фёдора. Его хмурое лицо озарилось мрачной, хищной улыбкой. Такой улыбается волк, загнавший оленя.

— Плохи их дела.

— Очень плохи, — согласилась я, чувствуя, как тревога уступает место странному, азартному волнению. — Голодные, злые, не верят своему командиру. Это же… это наш шанс!

Фёдор медленно кивнул, его взгляд стал острым, как наконечник стрелы.

— Они ослаблены. Разобщены. Если завтра он поведёт их в атаку, это будет не битва, а судорога отчаяния. Они будут драться не за него, а за кусок хлеба. Они больше не войско, а просто толпа голодных мужиков.

— Мы можем их встретить, — прошептала я, и сама удивилась, как твёрдо прозвучал мой голос. — Мы можем… победить.

И я впервые по-настоящему в это поверила. Не просто надеялась, а почти знала — мы можем. Этот раскол в стане врага был тем самым подарком судьбы, которого мы так ждали.

Фёдор протянул свою огромную ладонь и накрыл мою, лежавшую на колене. Его рука была тёплой, сильной и надёжной, как скала.

— Победим, Ната. Вместе. А сейчас надо спать. Завтра будет трудный день.

Я кивнула, чувствуя, как его спокойствие и уверенность передаются мне. Он был прав. Впереди нас ждала битва, и нужно было собрать все силы. Но сегодня, в этой тихой лесной ночи, я впервые за долгое время почувствовала не страх, а жгучую, пьянящую надежду. Железный кулак Тугарина дал трещину. И завтра мы ударим по ней изо всех сил.

***

Утро пахло тревогой, мокрой травой и, кажется, чьим-то перегаром. Мы с Фёдором сидели на крыше старостиной избы, изображая из себя заправских дозорных. Отсюда открывался прекрасный вид на единственную дорогу, ведущую в Вересково, и на наши, с позволения сказать, укрепления. Несколько брёвен и старая телега, наспех перегородившие улицу, выглядели скорее как приглашение, чем как преграда. Внизу, за этим чудом фортификации, прятались наши мужики. Полтора десятка отчаянных охотников и крестьян, вооружённых вилами, топорами и несгибаемой верой в то, что всё как-нибудь обойдётся. Зрелище было жалкое и героическое одновременно.

— Идут, — глухо, будто камень в колодец бросил, произнёс Фёдор. Он даже не щурился, просто смотрел в утреннюю дымку так, словно мог видеть сквозь неё.

Я тоже вперилась взглядом в туман, и по моей спине пробежал неприятный холодок. Сначала я ничего не видела, но потом услышала. Тяжёлый, ровный гул, будто где-то далеко заработал гигантский механизм. Земля под нами мелко-мелко дрожала. А потом из белёсой мглы вынырнула длинная чёрная лента. Кавалерия. И её было много.

— Ната, а может, ну его? — заикаясь, пропищал Шишок, мёртвой хваткой вцепившись в воротник моего плаща. Его веточки-лапки дрожали. — В погребе у старосты так хорошо! И запасы! Я лично видел бочонок солёных грибочков! И квашеную капустку!

— Тихо, герой диванный, — прошипела я, хотя у самой сердце ухнуло куда-то в пятки и теперь колотилось там, мешая стоять ровно. — Не до грибочков сейчас.

Конники приближались, и это было завораживающее и жуткое зрелище. Элита Тугарина, его хвалёный «Змей». Они и впрямь двигались не просто строем, а как одно огромное, живое существо. Чёрная, чешуйчатая змея из стали и конского пота, стремительно ползущая по полю. Впереди, на гарцующем вороном коне, я разглядела и самого полководца. Он не кричал приказов, не размахивал мечом. Просто сидел в седле, прямой и надменный, и вёл свою стальную гадину на нашу маленькую, беззащитную деревню.

— Держать строй! Не дрейфить! — донёсся снизу зычный голос Фёдора. Он уже успел спуститься и теперь стоял за баррикадой, огромный и непоколебимый. Настоящая скала.

А я осталась на крыше. Моя роль в этом спектакле была другой. Я была тем самым роялем в кустах. Последним доводом, когда все остальные аргументы в виде вил и топоров закончатся.

«Змей» даже не подумал сбавлять ход. Первые ряды просто врезались в нашу баррикаду. С оглушительным треском брёвна разлетелись в щепки. Я зажмурилась, ожидая услышать предсмертные крики наших мужиков, но вместо этого раздался скрежет гнущегося металла и паническое ржание лошадей. Баррикада, кое-как выполнив свою задачу, развалилась. Кавалерия мутным потоком хлынула на главную улицу Вересково.

— Всё пропало! Нас сейчас растопчут и сделают из нас лепёшки! — завизжал Шишок мне прямо в ухо. — Я не хочу быть лепёшкой! Я слишком хорош для этого!

Но я уже видела, что Фёдор и не рассчитывал остановить их этой жалкой кучей дров. Баррикада была нужна лишь для одного — сломать их идеальный змеиный строй, заставить их ввалиться в город не единой силой, а беспорядочной, растянувшейся толпой. И этот простой, как валенок, план сработал.

Едва первый десяток всадников оказался на узкой улочке, зажатой между домами, как из окон с обеих сторон на них обрушились огромные рыбацкие сети, утяжелённые камнями. Я видела, как сама Аглая, строгая наша знахарка, стояла на крыльце и, словно полководец, командовала бабами. Сети падали на всадников, путая ноги лошадям, сбивая на землю воинов в тяжёлой броне. Лошади испуганно ржали, вставали на дыбы, сбрасывая седоков. Идеальный «Змей» за секунду превратился в барахтающийся клубок из паникующих людей и животных.

— А теперь, девчата! Угощайте гостей дорогих! — громогласно крикнула Аглая, и в её голосе было что-то первобытное.

И тут же из окон полилось. Кипящая смола, горячая вода, какие-то жутко вонючие зелёные отвары, которые при попадании на металл начинали шипеть и дымиться, выпуская едкий дым. Раздались яростные, полные боли и удивления крики. Улочка, ещё минуту назад казавшаяся им путём к лёгкой победе, превратилась в адскую западню.

А потом из-за каждого угла, из подворотен и сараев ударили наши. Фёдор с двумя мужиками рывком стащил с коня огромного воина и втроём они, не сговариваясь, принялись обрабатывать его топорами. Михей, тот самый хозяин спасённой мной коровы Зорьки, с рёвом раненого медведя орудовал вилами, тыча ими в щели между доспехами. Это была не битва, а настоящая деревенская драка, злая и беспощадная.

Тугарин, оставшийся снаружи, всё понял. Его красивое лицо исказила гримаса ярости. Он что-то прокричал, и часть его кавалерии, ещё не вошедшая в деревню, рванула в обход, через огороды. Но и там их ждал сюрприз — глубокие волчьи ямы, которые мы выкопали и тщательно замаскировали. Ещё несколько всадников сгинули, ухнув вниз вместе с лошадьми.

Я смотрела на этот хаос и понимала — пора. Сейчас мой выход. Я глубоко вздохнула, сосредоточилась, чувствуя, как внутри просыпается моя дикая сила. Она тёплой волной загудела в крови, кончики пальцев закололо тысячей иголочек. Я нашла взглядом здоровенного сотника, который пытался навести порядок в рядах своих побитых воинов. Он яростно рубил направо и налево, пытаясь пробиться вперёд.

Я вытянула руку в его сторону и мысленно потянула. Не за него самого, а за металл его доспехов. Я представила, как крепкая, блестящая сталь становится рыхлой и трухлявой, как ржавчина съедает её за доли секунды.

Броня на всаднике пошла рябью, словно была сделана из мокрого песка. Нагрудник, шлем, наручи — всё это вдруг потеряло форму, оплыло и осыпалось на землю серой, бесполезной пылью. Воин ошарашенно уставился на свою грудь, прикрытую лишь стёганой поддоспешной курткой, с таким видом, будто у него на глазах украли коня. И в этот самый момент к нему подскочил один из наших мальчишек-подростков и просто ткнул его в бок заточённым колом.

Воины вокруг замерли, с первобытным ужасом глядя на то, что произошло. Их неуязвимая броня, их гордость, рассыпалась в прах! Это было похлеще кипящей смолы. Это была настоящая, непонятная и оттого ещё более страшная магия.

— Ведьма! — дико закричал кто-то.