Глава 10

Комнатушка в трактире «Тихий Омут» была не просто маленькой, а какой-то издевательски крошечной. Казалось, её проектировал гном, который очень не любил людей. Одно-единственное окошко, наглухо забитое, смотрело на мир с укоризной. Но главной бедой был даже не размер, а воздух. Он был сладким до тошноты, липким, как патока, и таким убаюкивающим, что хотелось немедленно свернуться калачиком и проспать лет сто. Веки стали тяжеленными, будто к ним привязали по гирьке, а в голове вместо мыслей лениво перекатывались сонные, радужные пузыри.

— Хозяйка…, а давай просто поспим, а? — раздался из-под горы одеял блаженный шёпот Шишка. — Тут так мягонько… так уютненько… Все дела подождут до завтра… И пироги… вкусные пироги с зайчатиной… они же никуда не денутся…

— Ещё как денутся! — упрямо проворчала я, в очередной раз плеская себе в лицо ледяной водой из кувшина. Вода, кажется, тоже была какой-то сонной и не особо бодрила. — Если мы сейчас отрубимся, то пироги с зайчатиной съест кто-то другой. А вот нами, очень может быть, закусят.

Я принялась бродить по двум квадратным метрам свободного пространства, то и дело натыкаясь на кровать. Чтобы не заснуть, я щипала себя до синяков, пыталась жонглировать яблоками из дорожной сумки и даже читала вслух самые скучные рецепты из старой поваренной книги. «Возьмите три фунта муки, дюжину яиц…» — бубнила я, но слова сами собой сплетались в колыбельную. Я была уверена: стоит мне моргнуть чуть медленнее, и всё, пиши пропало.

Глубокой ночью, когда на небе повисла луна, похожая на надкусанный блин, я услышала тихий-тихий скрип. Я тут же прижалась носом к пыльному стеклу. Дверь в доме напротив, который выглядел таким же сонным, как и всё вокруг, медленно и совершенно беззвучно открылась. На крыльцо выплыл человек. Я узнала в нём одного из рыбаков, что днём клевали носом за столом в общей зале. Но шёл он до того странно, что я даже хихикнула. Его шатало из стороны в сторону, руки были вытянуты вперёд, а глаза — огромные и абсолютно пустые, как у фарфоровой куклы.

— Ой, мамочки, — пискнул Шишок, который всё-таки высунул из-под одеяла свой любопытный нос. — А этот куда собрался? На ночную рыбалку? Так ведь удочку-то забыл! И штаны надел задом наперёд!

Но мужичок направлялся вовсе не к реке. Он, словно заведённая игрушка, целеустремлённо топал прочь от деревни, прямиком к тёмному оврагу, который зиял за околицей, как голодная пасть.

— Ага, так вот ты какая, загадочная Полуночница, — прошептала я. — Что ж, кажется, пришло время для знакомства.

Выбраться из трактира, запертого на ночь, оказалось на удивление просто. Массивная щеколда на задней двери, которая выглядела очень грозно, поддалась обычному столовому ножу, который мне когда-то подарил Фёдор. «На всякий случай», — сказал он тогда. Случай настал!

Я выскользнула наружу и бесшумной мышкой пристроилась за лунатиком. Сладкий, дурманящий запах здесь был ещё сильнее. Голова кружилась так, что мне приходилось то и дело трясти ей, как собака, вылезшая из воды, чтобы не заснуть прямо на ходу и не врезаться в какой-нибудь забор.

Овраг встретил нас мёртвой тишиной и таким густым ароматом, что его, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб. И тут я ахнула. Всё дно оврага было усеяно цветами. Огромными, причудливыми, с лепестками, которые мерцали в лунном свете холодным, призрачным огнём. Они медленно покачивались, будто дышали, и с каждым таким «вдохом» выпускали в воздух облачка серебристой, усыпляющей пыльцы.

Рыбак, не замечая ничего вокруг, брёл прямо к ним, как мотылёк на огонь. Он подошёл к самому большому и красивому цветку, наклонился и застыл, жадно вдыхая его сладкий яд.

— Лунные цветы, — прошептала я, с ужасом узнав их по картинке из старой-престарой книги Аглаи. — Редчайшая дрянь. Сначала вызывают сон наяву, а потом — сон вечный.

Так вот оно что! Никакой мистической Полуночницы. Просто эти коварные цветочки, чья пыльца разносилась ветром по деревне, заставляли людей во сне топать к ним навстречу. А здесь, в овраге, они просто засыпали навсегда и замерзали или становились ужином для лис.

Нужно было срочно что-то предпринять! Антидот! Мне нужен был антидот! Что-то резкое, вонючее, бодрящее, что могло бы перебить эту сахарную кому. Я лихорадочно зашуршала страницами в своей голове. Мята! Точно! И крапива! Их ядрёный запах и жгучий сок должны были сработать как следует!

Стараясь не дышать, я на цыпочках выбралась из оврага. Вернувшись в деревню, я, как заправский воришка, прокралась в огород трактирщика. К моей великой радости, и мята, и крапива росли там буйными, никому не нужными кустами.

На кухне трактира я устроила настоящий переполох. Развела в печи огонь, отчего она недовольно кашлянула сажей. В самый большой котёл, где днём обычно варили похлёбку на всю ораву, я безжалостно накидала огромные охапки мяты и крапивы и залила всё водой. Вскоре по таверне поплыл такой резкий, свежий и бодрящий аромат, что, казалось, даже мыши за печкой проснулись и начали в панике собирать свои манатки.

Утром, когда сонный трактирщик, зевая во весь рот, спустился вниз, он застал меня у огромного, дымящегося котла.

— Ты чего это, ведьма, удумала? Кашу варишь? — прохрипел он, но тут же замолчал, с изумлением потерев виски. Вечная головная боль и сонливость, которые мучили его месяцами, куда-то испарились.

— «Проклятье» ваше снимаю, — весело ответила я, протягивая ему кружку с дымящимся, термоядерным отваром. — Пейте, дяденька, и друзей угощайте. Называется «Бодрое утро». Отгоняет любую сонную хворь и ночных барабашек.

Новость о моём чудесном «Бодром утре» разлетелась по деревне со скоростью чиха. Люди, которые ещё вчера боялись нос высунуть из дома, теперь толпились у дверей таверны с кружками и плошками. Я щедро разливала всем свой антидот. Люди пили, морщились, но на их сонных, серых лицах тут же проступал румянец, а в глазах зажигались озорные огоньки.

А потом я, как заправский командир, повела всю эту бодрую толпу к оврагу. Они увидели лунные цветы, увидели того самого рыбака, который мирно спал в их объятиях, его мы, конечно, растолкали и вытащили, и всё поняли. Мужики, не сговариваясь, ринулись домой за топорами и лопатами и с яростью, накопившейся за долгие месяцы сонного плена, изрубили и выкопали все до единых ядовитых цветов.

Вечером, когда мы покидали деревню, нас провожали как национальных героев. Люди больше не косились на меня со страхом. Они улыбались, махали, а трактирщик, тот самый хмурый бородач, всучил мне в дорогу огромный мешок горячих пирогов с зайчатиной.

— Ну вот! Совсем другое дело! — довольно прочавкал у меня в кармане Шишок, уплетая уже третий пирог. — Я же говорил, хозяйка, что главное в любом приключении — это правильная мотивация! А нет мотивации лучше, чем пирог с зайчатиной! Так, а теперь куда? Я готов к новым подвигам! Особенно к таким вкусным.

***

Чем дальше мы ковыляли на юг, тем сильнее всё вокруг менялось. Поначалу разница была почти не видна, так, мелочи. Деревья, кажется, вытянулись и стали позеленее, а воздух — на градус теплее, не больше. Потом куда-то запропастились вечные серые тучи, и на небе, словно робкий студент на экзамене, показалось солнце. А затем, в один прекрасный день, мы выбрались из очередного унылого лесочка на макушку здоровенного холма, и я застыла, как статуя, кажется, даже дышать перестала.

Передо мной, до самого края земли, расстилалась долина. Но что это была за долина! Словно какой-то небесный художник решил, что с него хватит этой серой мазни, взял гигантский ластик, стёр всю хмарь, а потом от души плеснул на холст самых ярких и весёлых красок, какие у него только были. Внизу колыхался настоящий океан сочной зелени — поля, лужайки, сады. И всё это было залито таким наглым, таким ослепительным солнцем, что глазам стало больно. Пришлось зажмуриться, как кроту. Воздух был не просто свежим — он был густым, сладким и тягучим, как свежий мёд. И пахло! Пахло не привычной сыростью и болотной тиной, а цветами, печёными яблоками и чем-то ещё умопомрачительно вкусным.

— Хозяйка… ущипни меня за чешуйку, — донёсся из-под ворота моего плаща благоговейный писк Шишка. — Кажется, я помер и попал в ореховый рай. Тут… тут пахнет не гнилушками, а… пирогами! Сладкими пирогами! И солнышко! Оно настоящее! Тёплое! У меня даже иголки от восторга дыбом встали!

Я не удержалась и фыркнула. После бесконечных топких болот, промозглых туманов и хмурых северных лесов этот вид был похлеще ушата ледяной воды. Он бодрил, оглушал и заставлял сердце биться чаще. Я и забыла, что мир бывает таким. Не серым и коричневым, а цветным. Ярким, тёплым, живым.

Прямо в центре этой зелёной скатерти, как жемчужина, лежал белый город. А над ним, на высоком холме, стоял храм. Он был построен из такого ослепительно-белого камня, что, казалось, светился сам по себе. Его золотые купола, как зеркала, ловили солнечные лучи и весело швырялись ими во все стороны. Это точно был храм богини Лады, о котором болтала Василиса. А город у подножия, стало быть, — Солнцедар.

Мы начали спускаться, и чем ближе мы подходили, тем больше становились мои глаза. Здесь всё было шиворот-навыворот. Вместо кривых, вросших в землю избушек — ровненькие белые домики, которые буквально тонули в цветах. Вместо грязных просёлочных дорог, где можно было оставить сапоги, — чистые, мощёные улочки. А люди! Люди-то! Совсем не такие, как наши северяне. Все в ярких, чистых одеждах, они улыбались, громко хохотали, оживлённо болтали. По площади с визгом носилась ватага ребятишек, гоняя голубей. Откуда-то лилась простенькая, но такая лёгкая и радостная мелодия свирели.

И самое странное — никто не пялился на меня с подозрением. Прохожие просто кивали, улыбались и желали доброго дня. Я чувствовала себя так, будто просидела всю жизнь в тёмном, сыром подвале, и вот меня наконец-то выпустили на улицу.

— Хозяйка, глянь! Фрукты! — Шишок чуть не вывалился из кармана, отчаянно тыча своей лапкой-веточкой в сторону рынка. — Настоящие! Яблоки! Груши! И какие же они огромные! Румяные! А вон там… там что-то жарят! Хозяйка, пахнет так, что у меня сейчас слюнки потекут и случится короткое замыкание! Я требую немедленно организовать дегустацию! В строго научных целях, разумеется! Мы обязаны изучить местную флору и фауну! Особенно жареную фауну!

Я шла по этому солнечному, шумному, вкусно пахнущему городу и чувствовала, как моё сердце, похожее на замёрзшую кочерыжку, потихоньку оттаивает. Как уходит вечный страх, как разглаживается хмурая складка на лбу. Я словно вынырнула на поверхность после очень долгого и неприятного заплыва в ледяной воде.

Мы вышли к центральной площади, над которой парил белокаменный храм. Вблизи он был ещё красивее, чем издали. Лёгкий, воздушный, будто его вырезали из куска сахара или слепили из облака.

Я набралась смелости и остановила женщину с корзинкой, доверху набитой персиками.

— Простите, вы не подскажете, как найти знахарку Ладару?

Женщина одарила меня такой лучезарной улыбкой, что мне самой захотелось улыбнуться в ответ.

— Ладарушку-то? А чего ж её искать, милая. Она у нас сама всех находит, кому помочь надо. Ты иди прямо к храму. Её дом — самый первый от ворот. Сразу увидишь, там всегда народ толпится. Она у нас одна такая. Хранительница нашей долины.

Я поблагодарила её и снова посмотрела на храм. Хранительница. Какое же красивое слово. И как же оно мне не подходило.

— Ну что, Шишок, — сказала я, поправляя сумку. — Кажется, мы почти у цели.

— К цели и к обеду! — радостно поправил меня фамильяр. — Вперёд, хозяйка! Нас ждут великие дела! И, я очень на это надеюсь, очень-очень вкусные персики…