Глава 11

Я шагнула за порог, и тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за спиной с оглушительным стуком, отрезая меня от серого, безразличного леса. Внутри избушки царил густой полумрак. В нос ударил запах сушёной полыни и зверобоя, неведанной силой и, как ни странно, домом.

Под низким потолком висели пучки каких-то растений, связки сушёных грибов и даже мышей, в углу громоздилась огромная печь, на которой, уютно свернувшись, спали несколько котов всех мастей и размеров. Повсюду царил невообразимый беспорядок: на лавках громоздились глиняные горшки, на столе стояла ступка с пестиком, а у стены была свалена гора книг в потрёпанных кожаных переплётах. Но в этом хаосе чувствовалась своя, только хозяйке понятная, логика.

А вот и она сама.

Баба-Яга стояла у печи, спиной ко мне, и длинной деревянной ложкой помешивала что-то в большом чугунном котле. Всё та же сгорбленная старуха в цветастом платке и длинной тёмной юбке. Она не обернулась. Она и так знала, что я пришла.

— Ой, мамочки… — донёсся до меня едва слышный, полный неподдельного ужаса писк. Шишок, который до этого храбро сидел у меня на плече, пулей метнулся за воротник и забился куда-то под тулуп, дрожа всем своим маленьким колючим тельцем. — Это она! Та самая! Которая меня в прошлый раз чуть в порошок для своих зелий не истолкла! Ната, это ловушка! Мы пропали! Она нас сейчас съест! Сварит из нас суп! Из меня получится очень наваристый, но я не хочу! Я ещё столько не съел!

Яга медленно, со скрипом старого дерева, повернулась. Её морщинистое лицо ничего не выражало, но в глубине хитрых, выцветших глаз плясали озорные смешинки. Она посмотрела не на меня. Она посмотрела прямо на то место на моём плече, где только что сидел Шишок.

— Ишь ты, блоха колючая, всё никак не угомонится, — проскрипела она своим старческим голосом. — Вылезай, нечисть, не съем. Ты тощий и горький, навар с тебя будет плохой. Только котёл портить.

Шишок испуганно икнул и замер, кажется, даже перестав дышать. Яга хмыкнула, взяла с полки щербатую глиняную кружку, зачерпнула из котла дымящегося, ароматного отвара и протянула мне.

— Ну что, нагулялась, Хранительница? Поняла, каково это — быть ведьмой в мире, который ведьм боится и ненавидит?

В её голосе не было ни злости, ни насмешки. Только спокойная, древняя, как этот лес, усталость. Я молча взяла тяжёлую, тёплую кружку. Пальцы не слушались, дрожали, но я всё-таки удержала её. Отвар был горячим, обжигающим, он пах чабрецом и мятой. Я сделала маленький глоток. И по телу, впервые за много-много дней, разлилось тепло. Оно прогоняло холод, поселившийся в самой душе.

Я не знала, что ей ответить. Вся злость, отчаяние и обида, что копились во мне неделями, куда-то испарились. Осталась только звенящая, гулкая пустота. Я просто смотрела на неё, на эту странную, страшную и почему-то до боли родную старуху, и молчала.

— Тяжко, поди? — беззлобно усмехнулась она, снова поворачиваясь к своей печи. — Когда спасаешь, а тебя за это проклинают? Когда лечишь, а тебе в спину камнями кидают? Думала, в сказку попала? Где добро всегда побеждает, все пляшут и поют?

Она снова помешала своё варево.

— Добро, девонька, оно с кулаками должно быть и с зубами. А ещё оно горькое, как самое сильное лекарство. От него корёжит, тошнит, а иной раз и помереть можно. Но только оно и лечит по-настояшему. А сладкие пилюли — они только боль на время приглушают, а гниль внутри оставляют.

Я сделала ещё глоток. Горечь отвара смешивалась с горечью её слов, и от этого становилось на удивление легче дышать.

— Зачем? — наконец выдавила я из себя, и голос прозвучал хрипло и слабо, как чужой. — Зачем ты послала меня туда? Во все эти… деревни? Зачем все эти испытания?

— А как иначе-то? — она пожала плечами, не оборачиваясь. — Как иначе мне было тебе показать, что за сила в тебе сидит? Ты ведь упрямая, как молодой баран. Пока лбом в стену не стукнешься — не поймёшь, что она каменная.

Она повернулась и в упор посмотрела на меня. И взгляд её был острым, как игла, проникающим в самую душу.

— Я тебя в первую деревню привела, к Пожирателю Скорби. Чтобы ты поняла, что твоя сила — не только ломать, но и возвращать то, что отняли. Даже если это боль. Ведь без боли нет и радости, всё пресное становится.

Она сделала шаг ко мне, и её тень легла на пол, кривая и уродливая, словно живая.

— Я тебя в город кукол привела. Чтобы ты поняла, что самое страшное зло — не то, что с рогами и копытами, а то, что с улыбкой на лице добра тебе желает. Чтобы ты научилась возвращать людям не только слёзы, но и их собственную злость, их жадность, их право быть несовершенными. Их право быть живыми, а не красивыми манекенами.

Она подошла совсем близко, и я почувствовала запах её старого, пахнущего дымом и травами тела.

— Я тебя в Соляные Копи отправила. В самую гниль, в самую темень твоей души. Чтобы ты со своими призраками познакомилась. Чтобы ты поняла, что от себя не убежишь. И что сила твоя не в том, чтобы их победить, а в том, чтобы с ними жить. Принять их как часть себя.

Она замолчала, и в наступившей тишине было слышно, как трещат дрова в печи и как испуганно бьётся сердце Шишка у меня под рубахой.

— А потом… потом я оставила тебя одну, в тишине. В этом твоём раю без забот. И это было самое страшное испытание, девонька. Потому что нет врага страшнее, чем пустота. Внутри и снаружи. Я ждала, пока ты сломаешься. Пока перестанешь быть хорошей девочкой, которая хочет всем помочь и всем понравиться. Пока не поймёшь, кто ты есть на самом деле.

Она протянула свою сухую, похожую на птичью лапу, руку и коснулась моей щеки. Её пальцы были на удивление тёплыми и нежными.

— Ты — не спасительница. Ты — ведьма. Хранительница. Ты — горькое лекарство для этого больного мира. И чем раньше ты это примешь, тем легче тебе будет.

Я смотрела в её старые, мудрые глаза и понимала. Каждое проклятие, каждая слеза, каждый брошенный в меня камень — всё это было частью её урока. Жестокого, беспощадного, но необходимого. Она не просто учила меня управлять силой. Она закаляла мою душу, как кузнец закаляет в огне и ледяной воде клинок, чтобы он стал крепче стали.

— Но зачем? — прошептала я, и в горле снова встал ком. — Зачем всё это?

Улыбка исчезла с её лица. Оно стало строгим и очень, очень серьёзным.

— А затем, дитя моё, что всё это было лишь разминкой. Тренировкой перед настоящей битвой. Я готовила тебя к главному.

Она отступила на шаг, и её тень снова выросла, заполнив собой, казалось, всю избу, поглотив свет от огня в печи.

— Я готовила тебя к встрече с тем, кого однажды не смогла победить даже я.

* * *

Горячий и невыносимо горький отвар обжигал губы, но я упрямо заставляла себя делать глоток за глотком. Казалось, только эта горечь и удерживала меня на плаву, в реальности, не давая утонуть в серой, вязкой трясине всепоглощающей усталости. Яга, вывалив на меня свои ошеломляющие откровения, как ни в чём не бывало, вернулась к печи. Она молча помешивала своё варево, будто и не переворачивала только что весь мой мир с ног на голову.

Разминка. Какое страшное слово. Всё, что я пережила, — это была всего лишь разминка. Деревня, где я столкнулась с людским горем и невежеством. Город, где ожившие куклы показали мне свою злость. Шахты, где я нос к носу встретилась с собственными, глубинными страхами. Всё это оказалось лишь подготовкой. И от этой простой мысли по спине пробежал липкий холодок. Если это была разминка, то какой же будет сама битва?

— Хватит киснуть, — проскрипела Яга, не оборачиваясь. Её голос выдернул меня из оцепенения. — Чаем я тебя напоила, дыры в душе твоей немного подлатала. Пора и делом заняться. Пошли, ведьма. Время пришло.

Она с громким стуком воткнула ложку в котёл и, не дожидаясь моего ответа, зашагала к задней двери избушки. Эта дверь вела куда-то за дом, в место, где я ещё не бывала. Я сглотнула ком, застрявший в горле, поставила кружку на стол и, как привязанная, поплелась за ней. Шишок, который всё это время прятался под моим тулупом и сидел тише мыши, испуганно пискнул. Его лапки-веточки вцепились в мою рубаху с такой силой, что, кажется, порвали ткань.

— Ната, не ходи! — зашептал он мне прямо в ухо, и его тоненький голосок дрожал от ужаса. — Это же явная ловушка! Она нас сейчас в огород заведёт, а там у неё грядки с плотоядными кабачками-людоедами! Или, что ещё хуже, заставит репу полоть! Я не хочу полоть репу! Я слишком благороден для этого унизительного занятия!

Но я уже почти не слышала его панических причитаний. Как только Яга распахнула заднюю дверь, меня обдало волной странного, нездешнего холода. Это был мёртвый холод пустоты, от которого замерло всё внутри. Все звуки — шелест листьев, стрекот сверчков, далёкое уханье совы — мгновенно исчезли, словно их выключили невидимым рубильником. Мы шагнули за порог, и я ахнула, не в силах сдержать изумлённого, испуганного вздоха.

Мы стояли не на заднем дворе избушки. Мы оказались на самом краю бездонной пропасти, на дне которой клубилась и шевелилась непроглядная, живая тьма. А прямо перед нами, перекинутый через эту жуткую бездну, висел мост.

Он был не из дерева и не из камня. Он был соткан из чистого, жидкого лунного света, который струился и переливался, словно шёлковая лента. Мост казался призрачным, почти прозрачным, но было в нём что-то, говорившее о невероятной прочности, покрепче любого камня. А под ним, в самой глубине, медленно, как густая смола, текла река. Река из чёрной, маслянистой воды, которая не отражала ни звёзд, ни сияния лунного моста. Она жадно поглощала любой свет, втягивала его в себя, и от одного взгляда на эту мёртвую воду у меня внутри всё сжалось от первобытного, необъяснимого ужаса.

— Что… что это за место? — прошептала я, не в силах оторвать взгляд от этого завораживающего и до дрожи жуткого зрелища.

— Это граница, девонька, — спокойно ответила Яга, стоя рядом. Её сгорбленная фигура на фоне сияющего моста казалась ещё темнее и древнее. — Граница между мирами. То, где мы с тобой живём, дышим, едим да спим, — это Явь. Мир живых. А то, что там, за рекой, — это Навь. Мир духов. Изнанка нашего мира.

— Навь… — я повторила это странное, колючее, как еловая ветка, слово, и оно отозвалось во мне мелкой дрожью. — Это… что-то вроде загробного мира?

— Можно и так сказать, если тебе от этого понятнее, — хмыкнула Яга. — А речка эта Смородиной зовётся. Забавно, правда? Такое ягодное, вкусное название для реки, что разделяет жизнь и смерть.

— А на той стороне орехи есть? — вдруг с неподдельным любопытством пискнул Шишок, на мгновение забыв про свой страх. — Большие? Вкусные? А то здесь сплошные шишки.

— Цыц, блоха колючая, не до орехов сейчас, — беззлобно прикрикнула на него Яга. — А мост этот Калиновым кличут. По нему души в Навь и переходят. Когда их время приходит.

Она замолчала, вглядываясь в мерцающий, призрачный мост. И в её взгляде было столько вековой печали и вселенской мудрости, что я поняла — сейчас она скажет что-то очень, очень важное.

— Все думают, что я просто ведьма старая, в ступе летаю да зелья варю, — тихо, почти шёпотом, продолжила она. — Людей пугаю, детей в печь сажаю. Сказки всё это, глупости людские. Да, я ведьма. Но это не главное. Главное то, кем я на самом деле являюсь.

Она медленно повернула ко мне своё морщинистое, как печёное яблоко, лицо.

— Я — Проводник.

— Проводник? — не поняла я, глупо моргнув.

— Именно. Я та, кто стоит на этом мосту и встречает души. Не все ведь находят дорогу сами. Некоторые боятся, некоторые отчаянно цепляются за жизнь, не хотят уходить. Некоторые злятся на свою судьбу. А иные и вовсе не понимают, что уже умерли. Я им помогаю. Кого словом добрым подбодрю, кого пинком под зад направлю. Указываю дорогу. Чтобы они не застряли между мирами, не превратились в злобных, неприкаянных призраков. Моя ноша. Моё проклятие и моё благословение. Уже много-много веков.

У меня в голове всё перевернулось. Яга. Страшная Баба-Яга из сказок — страж. Проводник душ между мирами. Это было так грандиозно, так невероятно, что мой мозг просто отказывался это осознавать.

— Но… при чём здесь я? — наконец выдавила я из себя. — И тот… колдун, Горыныч?

Лицо Яги снова стало жёстким и суровым, как замшелый валун.

— А при том, девонька, что этот твой Горыныч, этот выкормыш Железного Князя, ломает сам миропорядок. Его магия… она не убивает. Она делает нечто гораздо страшнее. Она стирает. Души тех, кого он коснулся своим «счастьем», не приходят на этот мост. Они просто… исчезают. Растворяются. Превращаются в ничто. Понимаешь ты, что это значит? Они не попадают ни в Явь, ни в Навь. Они просто перестают существовать. А это неправильно. Это против самой природы всего сущего!

Она с такой силой сжала свой посох, что костяшки её пальцев побелели.

— Я пыталась с ним бороться. Но его магия порядка, его удушающее «счастье» оказалось сильнее моего дикого хаоса. Я проиграла. И теперь он, почувствовав твою силу, которая может вернуть всё к истокам, идёт за тобой. Но он не просто хочет тебя уничтожить. Он хочет сломать саму границу. Стереть её. Чтобы не было больше ни Яви, ни Нави. А был только его идеальный, стерильный, мёртвый мир улыбающихся кукол.

Она посмотрела на меня в упор, и её глаза горели холодным, яростным огнём.

— Я не могу его остановить. Моя сила иссякла в той давней битве. Но ты… ты можешь. Твоя способность возвращать суть вещей — это единственное, чего он боится. Единственное, что может обратить его магию вспять.

Она сделала шаг к призрачному мосту, и её тень легла на мерцающие перила.

— Я провела тебя через все круги ада в этом мире, в Яви. Я научила тебя принимать боль, злость и даже саму себя. Но этого оказалось мало. Чтобы победить его, тебе придётся сделать то, на что не решалась даже я.

Она обернулась, и её лицо было похоже на суровую маску древнего, забытого божества.