Глава 12

Я замерла на самом краю обрыва, и у меня перехватило дыхание. Внизу, в бездонной, чёрной пропасти, лениво и неотвратимо текла река Смородина. Густая, как дёготь, она не отражала ни единой звезды, не ловила призрачный свет Калинова моста, что висел над ней тонкой дрожащей нитью. Вода была мёртвой, и от одного взгляда на неё по коже бежали мурашки, а внутри всё сжималось от липкого, первобытного ужаса.

Проводник. Яга — не просто старая ведьма из сказок, а страж на границе миров. Эта мысль была такой огромной, такой чудовищной, что просто не помещалась в моей голове. Она билась о стенки черепа, вызывая тошноту и головокружение.

— Страшно? — голос Яги прозвучал рядом, скрипучий, как несмазанная телега. Она даже не смотрела в мою сторону, её взгляд был прикован к мерцающему мосту. — И правильно. Страх — это хорошо. Значит, ты ещё живая, девонька.

— Я… я ничего не понимаю, — прошептала я, и слова застряли в горле. Мой шёпот казался жалким писком в этой оглушающей, неземной тишине. — Если ты — Проводник, если ты такая… могущественная… почему ты сама не остановишь его? Этого Горыныча?

Яга издала долгий, тяжёлый вздох, похожий на стон векового дерева, которое вот-вот рухнет под собственной тяжестью.

— Потому что у каждой силы есть свой противовес, дитятко. Иначе всё мироздание давно бы пошло трещинами и развалилось на мелкие кусочки.

Она медленно повернула ко мне своё морщинистое лицо. В призрачном свете моста оно казалось высеченным из замшелого камня, древнего и бесстрастного.

— Твоя сила, которую я в тебе разбудила, — это не простое колдовство, которому можно научиться по книжкам. Это сама Сила Жизни. Дикая, необузданная, как весенний ручей. Она пробивается сквозь камень, ломает любые плотины. Она не знает правил, потому что сама и есть правило. Правило вечного роста, вечного движения вперёд.

Яга шагнула ко мне, и её тень, холодная и тяжёлая, накрыла меня с головой.

— Сила Горынычей — совсем иная. Это сила Подчинения. Они не убивают, нет. Они куда хитрее. Они заставляют тебя искренне полюбить свою клетку, убеждают, что быть сломленным и безвольным — это и есть настоящее счастье. Их сила — как тихая, стоячая вода в болоте. Она не нападает, а медленно, ласково, но неотвратимо затягивает всё живое в свою гниющую, безвольную трясину.

Она замолчала, давая мне время переварить её страшные слова. Я представила себе это болото, и меня передёрнуло.

— А есть и третья сила, — продолжила старуха. — Сила твоего ненаглядного Железного Князя. Это сила Мёртвого Порядка. Он не убеждает и не подчиняет. Он просто строит свой мир из мёртвых, идеально подогнанных друг к другу деталей. Его мир — это огромные часы. Каждая шестерёнка знает своё место, каждый винтик движется так, как ему предписано. Идеальный, безупречный механизм. Но в нём нет жизни. Ни капельки. Потому что жизнь — это всегда беспорядок. Хаос. Неожиданность.

Яга подошла к самому краю пропасти и вытянула костлявый палец во тьму, будто там, в пустоте, висели невидимые гигантские весы.

— Жизнь. Воля. Порядок. Три силы, что вечно тянут одеяло на себя. И пока они борются, пока ни одна не может победить окончательно, в мире есть Равновесие. Хрупкое, шаткое, но оно есть. А Горыныч и Князь, эти два дурака, сговорились. Решили это Равновесие сломать. Один хочет всех затянуть в своё уютное болотце, а второй — закатать в свой железный механизм. Итог у них будет один — конец всему. Конец и Яви, и Нави. Останется только одна большая, тихая и мёртвая пустыня.

— Но при чём здесь я? — снова, как заведённая, повторила я свой глупый, отчаявшийся вопрос.

— А при том, дитя моё, что ты и есть тот самый камушек, который должен упасть на чашу весов и всё уравновесить, — она посмотрела на меня в упор, и её глаза горели холодным, суровым огнём. — В этом и заключается задача Хранителя. Не быть добрым или злым. Не спасать всех подряд и не карать направо и налево. А просто держать чаши весов ровно.

Она горько усмехнулась, без капли веселья.

— Иногда для этого приходится подталкивать чашу со злом, чтобы она не опустилась слишком низко. Иногда — чашу с добром, чтобы она не улетела к небесам, оставив мир беззащитным. А иногда… иногда приходится делать страшные, чудовищные вещи. Причинять боль, чтобы излечить. Отнимать фальшивое, удобное счастье, чтобы вернуть настоящую, пусть и трудную, жизнь. Возвращать людям их слёзы, их злость, их несовершенство. Потому что всё это — тоже часть Равновесия.

И тут меня словно ледяной водой окатили. Деревня, где я вернула людям их настоящее горе, отняв сладкий дурман. Город, где я заставила их злиться и бороться, а не сидеть в тёплых норках. Посёлок, где я оставила их наедине с их собственными страхами. Я не была ни спасителем, ни палачом. Я была… настройщиком. Словно в старом расстроенном инструменте, я просто подтягивала струны, чтобы он снова мог играть. Пусть мелодия была уродливой и болезненной, но она была живой.

— И за это, — закончила Яга тихо, но каждое её слово впивалось в меня, как осколок льда, — тебя всегда будут ненавидеть.

Она сказала это так просто, так буднично, будто сообщила, что завтра снова взойдёт солнце.

— Те, кому ты вернёшь боль, проклянут тебя за то, что ты отняла у них покой. Те, у кого ты отнимешь фальшивое счастье, возненавидят тебя за то, что ты вернула им их никчёмные, но полные забот жизни. Ты всегда будешь для них чужой. Ведьмой. Чудовищем, что приходит и всё рушит. Никто и никогда не скажет тебе «спасибо». Такова цена. Такова плата за то, чтобы быть Хранителем.

Я молчала. Внутри стало пусто. Не было ни страха, ни злости, ни обиды. Только холодное, ясное, как морозное небо, понимание. Всё встало на свои места. Все мои мучения, все проклятия, вся эта бесконечная, смертельная усталость — всё это было не зря. Это была просто… моя работа.

— Ну вот, — проскрипела Яга, и в её голосе впервые проскользнуло что-то похожее на одобрение. — Кажется, дошло наконец до твоей упрямой башки.

— Дошло, — тихо ответила я, и голос не дрогнул.

— И что, не страшно? Не хочется всё бросить и сбежать на свою полянку, орехи собирать? — хитро прищурилась она.

— Страшно, — честно призналась я, поднимая на неё глаза. — Очень. Но кто, если не я?

И тут Яга впервые за всё время нашего знакомства улыбнулась. По-настоящему. Не хитрой усмешкой, не злой ухмылкой, а тёплой, старческой, немного беззубой улыбкой, от которой морщинки вокруг её глаз собрались в добрые лучики.

— Вот теперь ты готова. Готова по-настоящему.

Она отвернулась от меня и, не колеблясь, сделала шаг на призрачный, сотканный из лунного света мост.

— Пошли, Хранительница. Твой последний урок будет там. На той стороне.

* * *

Яга, даже не подумав оглянуться, ступила на мост. Я же, набрав в лёгкие побольше воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду, шагнула следом. Под ногами не оказалось ни досок, ни камня, вообще ничего твёрдого. Я шла по упругому и прохладному мосту, он вибрировало под ступнями, как басовая струна гуслей. Лунный свет, из которого и был соткан этот призрачный мост, окутывал лодыжки лёгкой дымкой, и на миг показалось, будто я иду прямо по воде. А далеко внизу, в бездонной, как космос, черноте, медленно и вязко, точно смола, текла река Смородина.

— Ой-ой-ой, мамочки! — запричитал Шишок, вцепившись в воротник моей рубахи так, что, казалось, готов был оторвать его с корнем. Он дрожал всем своим маленьким тельцем, как осиновый лист на самом сильном ветру. — Ната, тут же скользко! И перил никаких нет! А если я свалюсь? Я же плавать совсем не умею! Я утону в этой жуткой чёрной воде и стану обедом для каких-нибудь страшных навьих рыб! Они меня сжуют, и даже иголочек моих не выплюнут! Какая бесславная и мокрая кончина для такого великого и сухопутного героя, как я!

— Замолчи, паникёр, — прошипела я, с огромным трудом переставляя ноги. Каждый шаг по этому дрожащему мосту давался с усилием, будто я шла против мощного, невидимого течения, которое так и норовило сбросить меня вниз.

Яга, дойдя до середины, остановилась и обернулась. Её морщинистое лицо в неземном, серебристом сиянии казалось высеченным из древнего камня, а глаза смотрели сурово и требовательно.

— Ну вот, ведьма. Принимай свой последний экзамен.

Я и рта раскрыть не успела, чтобы спросить, что она имеет в виду, как прямо перед нами из самого света, из мерцающей лунной ткани моста, начала проступать фигура. Сначала это был лишь смутный, колышущийся силуэт, похожий на марево над раскалённой дорогой. Но с каждой секундой он становился всё чётче, обретая форму и детали. Через мгновение перед нами стоял молодой мужчина. Высокий, широкоплечий, в простой крестьянской рубахе и портах, с растрёпанными русыми волосами. Он был почти прозрачным, сквозь его тело виднелись далёкие, холодные звёзды на той стороне, но в остальном он выглядел совершенно живым. И очень, очень растерянным.

— Где это я? — спросил он, оглядываясь по сторонам с недоумением. Голос у него был глухой и удивлённый, словно он только что проснулся в незнакомом месте. — Что за туман? Мне домой пора. Срочно. Маша ведь там одна… она только-только родила, сына. Мы его Ванюшкой назвали.

Он сделал шаг, чтобы сойти с моста обратно, в сторону нашего мира, мира Яви, но тут же наткнулся на невидимую преграду. Он с изумлением потрогал воздух перед собой, словно нащупал стеклянную стену.

— Что за чертовщина? — возмутился он, толкая преграду сильнее. — Пустите! Мне к жене надо! Она же там одна не управится!

— Не пустит, — тихо, без тени сочувствия, произнесла Яга. — Отсюда обратной дороги нет, милок.

Мужчина резко развернулся к нам. Его полупрозрачные глаза расширились от гнева и полного непонимания.

— Ты ещё кто такая, карга старая? А ну, прочь с дороги!

— Это твоё испытание, девонька, — проигнорировав его выпад, сказала Яга, глядя прямо на меня. Её голос был ровным и холодным, как вода в реке Смородине. — Он умер. Два дня назад. От лихорадки сгорел за одну ночь. Но любовь его к жене и сыну такая сильная, что держит его душу здесь, между мирами. Он не хочет уходить в Навь.

— Так… так пусть вернётся! — вырвалось у меня. Мне было до слёз, до боли в груди жаль этого растерянного, полного любви призрака.

— Нельзя, — отрезала Яга. — Если он останется, если его душа не уйдёт, куда положено, его любовь, его тоска превратятся в яд. Он станет Навьим духом, привязанным к своему дому. Он не будет желать им зла, нет. Но от его мёртвого присутствия жена его зачахнет от необъяснимой тоски, а сын будет болеть и плакать каждую ночь, чувствуя ледяной холод там, где должно быть отцовское тепло. Он погубит их. Своей же собственной любовью.

Она впилась в меня взглядом, и он был тяжёлым, как могильная плита.

— Уведи его.

С этими словами она сделала шаг в сторону и просто растворилась в тенях на краю моста, оставив меня с ним один на один.

— Что она несёт, эта старуха? — прорычал призрак, снова и снова отчаянно колотя кулаками по невидимой стене. — Какая ещё лихорадка? Я здоров как бык! Я вчера только для Ванюшки люльку мастерил! Пусти меня! Маша ждёт!

Я сделала маленький шажок к нему. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук слышен по всему мосту. Что я должна была сделать? Ударить его своей силой? Заставить? Но как можно силой заставить уйти того, кто всем своим существом рвётся к своей семье?

— Ты не можешь вернуться, — тихо сказала я, и голос мой предательски дрогнул.

— Это ещё почему? — он перестал биться о преграду и в упор посмотрел на меня. В его прозрачных глазах плескалась ярость и отчаяние. — Ты ещё кто такая, соплячка, чтобы мне указывать?

Я не знала, что делать. Все мои предыдущие «победы» над механическими тварями казались сейчас детскими играми. Там я боролась с железом, с пустотой, с жадностью. А здесь передо мной была любовь. Чистая, сильная, отчаянная любовь, которая была готова на всё. И я должна была её… остановить?

И тут до меня дошло. Яга сказала «уведи», а не «прогони». Не силой. Не огнём. Нужно не ломать, а убеждать.

Я сделала ещё один шаг и протянула к нему руку.

— Не трогай меня, ведьма! — рявкнул он, отшатываясь.

— Я не причиню тебе зла, — сказала я так спокойно, как только могла, хотя внутри всё сжималось от страха. — Я просто хочу тебе кое-что показать. Позволь мне. Ради Маши и Ванюшки.

Последние слова заставили его замереть. Он с недоверием посмотрел на мою протянутую руку, но не отстранился. Я осторожно, едва дыша, коснулась его призрачного плеча. Мои пальцы не встретили преграды, они погрузились в холодный, вибрирующий туман, из которого он был соткан.

Я не стала показывать ему его смерть. Не стала показывать похороны. Я показала ему то, что будет, если он вернётся.

Перед его глазами возникла картина. Его дом. Его жена Маша, бледная, с тёмными кругами под глазами, сидит у колыбели и тихо плачет, сама не зная почему. Просто на душе у неё скребутся кошки, и беспричинная тоска высасывает все силы. А в колыбели заливается истошным, пронзительным криком маленький Ванюшка. Он кричит не от голода и не от того, что у него болит животик. Он кричит от первобытного ужаса, потому что чувствует, как над ним склоняется что-то невидимое, ледяное, от чего стынет кровь в жилах. Он чувствует своего любящего отца, который превратился в холодное пятно в этом мире, в сквозняк из мира мёртвых.

Призрак отшатнулся от меня, как от огня. Его прозрачное лицо исказилось гримасой чистого, незамутнённого ужаса. Он смотрел на видение, которое висело в воздухе перед ним, и его губы беззвучно шептали имя жены.

— Нет… — наконец выдохнул он, и в этом выдохе была вся боль мира. — Нет… Этого не может быть… Я же… я же их люблю…

— Именно поэтому ты должен уйти, — тихо сказала я, и слёзы сами покатились по моим щекам. — Твоя любовь здесь, в Яви, станет для них ядом. Но там, — я кивнула в сторону туманного, манящего света на другом конце моста, — она станет их оберегом. Ты будешь их ангелом-хранителем. Ты сможешь защищать их оттуда. По-настоящему.

Он долго молчал, глядя то на меня, то на свои прозрачные, дрожащие руки. Ярость в его глазах угасла. На её место пришла бесконечная, сокрушительная печаль. Он всё понял.

— Скажи им… — прошептал он, и его голос сорвался. — Когда сможешь… скажи им, что я их очень люблю. Всегда буду любить.

Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он в последний раз посмотрел в ту сторону, где остался его дом, его жена, его сын. Потом решительно развернулся и, не оглядываясь, твёрдым, уверенным шагом пошёл по сияющему мосту. Прочь от меня. Прочь от мира живых. В Навь.

Я смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в мягком, молочном свете на той стороне. И только когда он исчез, я позволила себе рухнуть на вибрирующие плиты моста, сотрясаясь от беззвучных рыданий.

— Сдала экзамен, ведьма, — раздался за спиной скрипучий голос Яги. Она снова стояла рядом, опираясь на свой посох. — Трудный был билетик. Но ты справилась.

Я подняла на неё заплаканное лицо.

— Это… это всегда так больно?

— Всегда, — просто ответила она. — Быть Хранителем — это больно. А теперь вставай. Хватит сопли разводить.

— Ну вот, — донёсся с моего плеча обиженный писк пришедшего в себя Шишка. — Ушёл. И даже орешком не угостил. Неблагодарный.