Глава 10

После Соляных Копей, где я заглянула в глаза собственным страхам и заключила с ними хрупкое перемирие, я была готова ко всему. К новой хитроумной ловушке Яги, к очередному городу, набитому несчастными «счастливчиками», к нападению механических тварей Железного Князя. К чему угодно, но только не к этому.

Лес, до этого мрачный и колючий, вдруг расступился, словно кто-то дёрнул за кулисы в театре, и мы вышли на… райскую поляну. Другого слова я подобрать не могла. Яркое, но удивительно ласковое весеннее солнце заливало своим тёплым светом идеально ровный луг, покрытый такой мягкой травой, что она казалась бархатной на вид. Посреди луга, словно древние стражи, стояли несколько раскидистых дубов, в тени которых можно было укрыться от зноя. А у самого края поляны неспешно, почти лениво, несла свои кристально чистые воды река, спокойная, как спящий младенец.

Вокруг пахло мёдом, какими-то полевыми цветами и нагретой на солнце землёй. Заливались трелями птицы, деловито жужжали пчёлы. Идеальное место. До тошноты, до зубного скрежета идеальное.

— Ого! — восхищённо выдохнул Шишок, который до этого мирно дремал у меня на плече, свернувшись калачиком. Он тут же вскочил на свои лапки-веточки, завертел головой, и его глазки-бусинки заблестели от неподдельного восторга. — Ната, ты только глянь! Мы что, умерли и попали в шишечный рай? Тут так… так… спокойно! И красиво! А я почти уверен, что вон под тем кустом растёт дикая малина! А у реки наверняка полно съедобных и очень вкусных корешков! Всё, решено, делаем привал! На неделю! Нет, на месяц! Я объявляю официальный отпуск!

Я соскользнула с седла, но не спешила разделять его радость. Моё тело, выдрессированное последними неделями постоянной опасности, инстинктивно искало подвох. Я медленно обошла поляну по кругу, внимательно вглядываясь в траву в поисках замаскированных ям, силков или растяжек. Прошлась вдоль берега, всматриваясь в прозрачную воду — не притаился ли там какой-нибудь водяной с очень дурными намерениями. Я даже прижалась ладонью к шершавой коре старого дуба, пытаясь почувствовать чужую, враждебную магию.

Ничего.

Абсолютно. Ничего.

Ни единого следа человека, ни одной звериной тропки. Ни малейшего намёка на чьё-то присутствие. Никакой магии — ни злой, ни доброй. Просто поляна. Просто река. Просто оглушительная тишина и покой, и это было страшнее всего.

— Ну что, нашла что-нибудь? — с набитым ртом спросил Шишок. Он уже успел попробовать на вкус какую-то кислую, но, по его мнению, восхитительную траву.

— В том-то и дело, что нет, — глухо ответила я, опускаясь на землю под дубом и обхватывая колени руками. — Здесь пусто.

Первый день прошёл в липком, напряжённом ожидании. Я не выпускала из руки рукоять ножа, подаренного Фёдором, и вздрагивала от каждого шороха, от каждого дуновения ветерка. Но ничего не происходило. Шишок, быстро осмелев, наелся ягод до отвала, искупался в реке, подрался с наглой стрекозой и теперь сладко спал у меня на коленях, тихонько похрапывая во сне. А я сидела и слушала тишину. И она начинала давить на меня, как каменная плита. Это была не умиротворяющая тишина живого леса, полная звуков и скрытой жизни. Это была мёртвая тишина пустой, запертой комнаты. Оглушающая, звенящая в ушах пустота.

Ночью я почти не сомкнула глаз. Я ждала нападения, засады, чего угодно. Что из реки вылезет чудище, из-за деревьев выйдут призраки, а с неба свалится очередной механический монстр Железного Князя. Но ночь была такой же безмятежной и пустой, как и день. Даже сверчки молчали.

На второй день стало хуже.

Солнце казалось неестественно ярким, река — подозрительно гладкой, а пение птиц — до ужаса одинаковым, будто заевшая пластинка, которую крутят по кругу. Я начала мерить шагами поляну, не находя себе места. Тревога, до этого сидевшая тихим зверьком где-то под рёбрами, выросла до размеров матёрого волка и скалила на меня свои острые зубы.

Паранойя оказалась заразна. Первым сломался Шишок.

— Ната! — вдруг дико завизжал он, указывая дрожащей лапкой-веточкой на пролетавшую мимо бабочку-капустницу. — Ты видела⁈ Видела⁈

— Что видела? Бабочку? — устало спросила я, останавливаясь.

— Какую бабочку⁈ Это шпион! Замаскированный механический шпион Железного Князя! Я узнал её по узору на крыльях! Это же шифр! Она передаёт наши координаты! Нас окружают! Мы в ловушке!

Я промолчала. Спорить с ним было совершенно бесполезно. Через полчаса он уже с воплями «Засада!» прятался от большого зелёного кузнечика, а в каждом дуновении ветерка ему чудился зловещий шёпот сырного монстра, который преследовал его в кошмарах. Я смотрела на его панику, и мне было совсем не смешно. Потому что я и сама была на грани.

Мне начало казаться, что деревья следят за мной своими сотнями тысяч глаз-листьев. Что река терпеливо ждёт, когда я подойду поближе, чтобы схватить меня за ноги ледяными руками и утащить на дно. Что в каждом цветке спрятан крошечный, невидимый глаз, который неотрывно наблюдает за каждым моим движением. Это была очередная пытка Яги. Самая изощрённая и жестокая из всех. Она не стала насылать на меня чудовищ или проклятия. Она просто заперла меня в идеальном мире и оставила наедине с самой собой. И это было невыносимо.

К вечеру второго дня мы оба были на взводе. Мы сидели у костра, который я разожгла скорее по привычке, чем по нужде, и молчали. Даже неугомонный Шишок притих, только его маленькое тельце подрагивало от напряжения.

Вдруг с ближайшего дуба с глухим стуком упал на землю жёлудь.

Мы оба одновременно подскочили, как ужаленные.

— Что это было⁈ — взвизгнул Шишок, в дикой панике запрыгивая мне на голову и вцепляясь в волосы. — Выстрел! Я точно слышал выстрел! Враги! Они уже здесь!

— Это жёлудь, — прохрипела я, но сердце моё колотилось так, будто готово было выпрыгнуть из груди и ускакать в лес.

Я больше не могла. Эта тишина, этот покой, это идеальное ничего — оно сводило меня с ума. Оно было хуже любой битвы и любого проклятия. Там, в бою, всё было просто и понятно: вот враг, вот ты. А здесь врага не было. Врагом была сама пустота.

Я вскочила на ноги. В груди клокотало что-то горячее, злое, похожее на отчаянное. Мне нужен был звук, любой. Крик, плач или грохот. Что угодно, лишь бы разорвать эту ватную, удушающую тишину.

— А-а-а-а-а-а! — закричала я, сама не узнавая свой голос. Мой крик был дикий, первобытный вопль отчаяния, который вырвался из самой глубины моей истерзанной души.

Я схватила первый попавшийся камень и со всей силы швырнула его в стеклянную гладь реки. Вода взорвалась фонтаном брызг, идеальная поверхность пошла уродливыми кругами.

— Получай! — заорала я, запуская второй камень. — Получай, сволочь!

Шишок, глядя на меня, кажется, тоже окончательно слетел с катушек.

— Бей её! Бей эту мокрую гадину! — заверещал он, подпрыгивая у меня на голове в такт моим броскам. — А-а-а-а! Ненавижу тишину! Ненавижу покой! Верните мне мой говорящий сыр! С ним было хотя бы не так скучно!

Мы орали вдвоём. Орали на реку, на деревья, на небо и на эту оглушающую, сводящую с ума тишину. Орали до хрипоты в горле, пока не кончились силы.

А потом я просто рухнула на траву, тяжело дыша, и рассмеялась. Тихим, истерическим, сумасшедшим смехом.

Идеальный мир не отреагировал. Река успокоилась, снова став зеркальной. Птицы, смолкнув на мгновение, снова затянули свою монотонную, заученную песню. Тишина вернулась, но она уже не была такой всепоглощающей. Мы пробили в ней дыру, маленькую, но свою.

Я лежала на траве, глядя в бездонное синее небо, и впервые за два дня почувствовала что-то, кроме страха. Злую и упрямую решимость.

Если Яга хотела свести меня с ума, заперев в раю, то у неё почти получилось. Но она кое-чего не учла. Я уже была немного сумасшедшей и я больше не боялась тишины. Я была готова к следующему раунду.

* * *

Наш с Шишком истерический припадок на берегу до тошноты идеальной реки, конечно же, ничего не изменил. Райская поляна не обиделась, не нахмурилась и не покарала нас грозой с молниями за такое святотатство. Она просто продолжала быть. Солнечной, безмятежной и совершенно отвратительной. И от этого становилось только хуже. Мы продержались там ещё один день, который тянулся, как липкий и приторно-сладкий кисель, в котором ты медленно, но неотвратимо тонешь. К утру третьего дня я поняла, что ещё немного, и я просто сойду с ума.

— Всё, Шишок. Хватит. Уходим, — сказала я, и голос мой прозвучал хрипло и чужеродно, будто я не говорила целую вечность.

— Куда? — безразлично отозвался фамильяр. Он вяло лежал на траве, раскинув лапки-веточки, и апатично смотрел в идеальное голубое небо. Его больше не интересовали ни орехи, ни шпионы-бабочки, ни даже мои подколки. Этот идеальный мир высосал жизнь и из него. — Какая разница?

— Не знаю, просто пойдём куда-нибудь. Куда глаза глядят, — я поднялась, отряхивая платье. Ноги были ватными, а в голове гудел туман.

Мы побрели прочь с этой проклятой поляны, даже не оглядываясь. Я не вела коня, а просто шла рядом, безвольно положив руку ему на шею, и он покорно плёлся следом, чувствуя моё состояние. Мы шли без цели. Просто шли, чтобы идти. Чтобы не оставаться на месте и не позволить этой сладкой отраве поглотить нас окончательно.

Лес снова сомкнулся за нашими спинами, но он уже не был ни страшным и таинственным. Он был просто… лесом. Деревья, кусты и мох под ногами. Я больше не искала в нём скрытых троп или засад разбойников. Я вообще ничего не искала. Внутри меня образовалась звенящая, гулкая пустота. Та самая, которую я так отчаянно пыталась прогнать криком на берегу реки. И вот теперь, когда кричать уже не было сил, она заполнила меня целиком.

Именно в этой пустоте ко мне и пришло понимание. Я приняла это. Свою роль и свою судьбу. Я не была героем, который придёт и всех спасёт, и доброй феей с волшебной палочкой, исполняющей желания. Я была горьким лекарством для этого мира. Отравой, которая должна была убить болезнь, даже если от этого станет только хуже. И ещё я была козлом отпущения. Той, на кого можно было свалить всю боль, всю ненависть, всю вину за разрушенный, но такой привычный мирок. Той, кого можно было проклясть и с чистой совестью жить дальше.

И когда я это поняла, мне стало удивительно легко. Не радостно, нет. Просто легко. С плеч будто свалился невидимый, но неподъёмный груз ожиданий — чужих и моих собственных. Я больше не пыталась всем понравиться. Не пыталась быть хорошей для всех. Я просто делала то, что должна была. И будь что будет.

Мы брели по лесу несколько дней. Ели то, что попадалось под руку — какие-то безвкусные ягоды и коренья, пили воду из ручьёв и спали, завернувшись в тулуп, прямо на холодной земле. Шишок почти всё время молчал, лишь изредка тяжело вздыхая у меня на плече. Он, кажется, тоже смирился. Мы превратились в двух бредущих по миру призраков, потерявших цель.

А потом, в один из таких серых, безликих дней, когда я уже перестала отличать утро от вечера, я увидела её.

Она не появилась из тумана и не выросла из-под земли. Я просто подняла голову, чтобы обойти очередное упавшее дерево, и наткнулась на неё взглядом. На небольшой полянке, окружённой старыми, корявыми елями, стояла она. Избушка, та самая. На огромных, уродливых куриных ногах, похожих на гигантские лапы доисторической птицы, с маленькими, подслеповатыми окошками и кривой трубой, из которой лениво вился сизый дымок. Вокруг неё всё так же торчал из земли частокол из пожелтевших костей, на котором для острастки болтались несколько черепов —звериных и человеческих.

Я замерла. Сердце, до этого бившееся ровно и устало, заколотилось где-то в горле, мешая дышать. Я дошла или меня довели.

— Хозяйка… — прошептал Шишок, и в его голосе смешались первобытный страх и какое-то почти истерическое облегчение. — Мы… мы пришли?

Я не ответила. Я просто медленно, как во сне, пошла вперёд, к этому жуткому, но до боли знакомому дому. Конь за моей спиной испуганно всхрапнул и попятился, не решаясь следовать за мной на эту поляну смерти.

Чем ближе я подходила, тем отчётливее становились запахи. Запах дыма, сушёных трав и приторных пряностей. Запах дома. её дома.

Я остановилась у самого частокола, не решаясь сделать последний шаг. Что я ей скажу? «Привет, бабуля, я тут по твоей наводке пару деревень спасла, теперь меня все ненавидят, а я не знаю, что делать дальше»? Как глупо. Она и так всё знала, она ведь сама меня сюда и привела. Провела через все круги этого ада, чтобы я наконец поняла, кто я такая.

Я стояла и смотрела на кривую, сколоченную из неструганых досок дверь. И в тот момент, когда я уже собралась поднять руку, чтобы постучать, дверь дрогнула. И с протяжным, недовольным скрипом, от которого у Шишка, кажется, снова затряслись все иголки, она медленно, сама собой, начала открываться.

Она не приглашала и не звала. Она просто открывала вход. В тёмный, пахнущий травами и тайнами зев, из которого на меня повеяло теплом, мудрым и очень-очень усталым.

Я сделала глубокий вдох, перешагнула через высокий порог в полумрак её дома. Обратной дороги не было. Моё настоящее обучение только начиналось.