Глава 9

Проклятия оказались липкими, словно паутина. Они цеплялись за спину, путались в волосах, тащились за потрёпанным подолом платья. Сколько бы я ни гнала коня, оторваться от них не получалось. Они шептали мне в уши голосами тех, кого я «спасла». Голосом матери, у которой на руках рассыпался в пыль её вечный ребёнок-калека. Голосом кузнеца, что потерял свою фальшивую, но такую удобную удачу и теперь проклинал меня за уродливую правду жизни. Я была спасителем, что приносит лишь боль. Палачом, что дарует свободу. От этого чудовищного клубка противоречий хотелось просто упасть лицом в дорожную пыль и больше никогда не вставать.

Мы ехали уже который день, и лес вокруг становился всё мрачнее. Даже неугомонный Шишок, кажется, заразился моей вселенской тоской. Он больше не клянчил пирожков и не травил хвастливых баек о своих несуществующих подвигах. Просто сидел на плече, сжавшись в колючий комочек, и тихонько вздыхал, глядя на унылый пейзаж. Сглазила…

— Ната, а мы точно не заблудились? — наконец не выдержал он, и его голосок прозвучал тоненько и жалобно. — Кажется, у меня начинается хандра и полный упадок сил, — заявил он с трагическими нотками. — Мне для поправки здоровья срочно нужен пирожок. Сладкий! А лучше два! Для поднятия боевого духа! Иначе я зачахну!

Но лес, будто услышав жалобы моего фамильяра, внезапно дрогнул и начал редеть. Угрюмые ели неохотно расступились, и мы выкатились на широкую, пыльную дорогу. А впереди, в серой дымке, показались крыши. Не город и не деревня. Посёлок. Несколько десятков серых, вросших в землю домов, сгрудившихся у подножия огромной, мрачной горы, исполосованной шрамами карьеров.

Над въездом в посёлок висела кривая, выцветшая вывеска: «Соляные Копи „Тихий Шёпот“». Какая злая шутка. Потому что тишина здесь не была спокойной. Она давила на уши, была болезненной, напряжённой, звенящей, как натянутая до предела тетива. На улицах — ни души. Двери и ставни домов плотно закрыты. Из труб не вился дымок. Не лаяли собаки, не кудахтали куры. Посёлок казался вымершим.

— Ну и местечко… — пробормотал Шишок, подозрительно принюхиваясь. — Пирожками тут и не пахнет. Пахнет страхом и пылью. И ещё чем-то… солёным и горьким, как слёзы.

Единственным местом, где горел тусклый свет, оказалась харчевня на краю посёлка. Мы вошли внутрь, и нас тут же окутала волна запаха перебродившего пива и старого жира. За одним из столов, уронив голову на руки, спал какой-то мужик. Хозяин, худой и дёрганый, с трясущимися руками, протирал и без того чистую кружку, глядя в одну точку. Но по-настоящему моё внимание привлёк другой посетитель.

В дальнем углу, спиной к нам, сидел шахтёр. Огромный, как медведь, с бородой лопатой и руками, похожими на два молота. Его широкая спина сотрясалась от беззвучных рыданий. Я подошла ближе, и то, что я увидела, заставило меня замереть. Этот гигант, который, казалось, мог одним ударом свалить быка, смотрел на пол перед собой с таким первобытным ужасом, с каким не смотрят даже на самого лютого врага. А на полу, прямо перед его ногами, сидел маленький, полупрозрачный, едва заметно мерцающий котёнок и жалобно мяукал.

— Уйди… — шептал шахтёр, и по его заросшим щекам текли крупные, как горох, слёзы. — Уйди, прошу тебя… Я не хотел… Я нечаянно… Прости меня, Уголёк…

Котёнок сделал шажок к нему, и шахтёр в ужасе отпрянул, с грохотом чуть не опрокинув стол.

— Что с ним? — тихо спросила я у хозяина харчевни, который даже не обернулся на шум.

Тот вздрогнул и испуганно посмотрел на меня.

— А, это… Семён. Опять своего Уголька увидел. Он его в детстве случайно дверью прищемил. Вот уже неделю от него отбиться не может. Совсем мужик извёлся, бедолага.

— Но ведь там никого нет, — прошептала я, глядя на пустые доски пола перед шахтёром.

— Для тебя нет, а для него — есть, — вздохнул хозяин, и руки его затряслись ещё сильнее. — Это всё шёпот. Проклятый шёпот из копей. Работа давно стоит. Люди из домов выйти боятся. С ума сходят потихоньку. Эта наша соль… она как будто вытаскивает из души всё самое гнилое, всё, о чём ты жалеешь, и показывает тебе. Снова и снова.

Он нервно сглотнул и покосился на дверь, ведущую в подвал.

— Я вот… свою первую любовь вижу. Матрёну. Которую за другого замуж отдал, потому что побоялся её отцу слово поперёк сказать. Она стоит там, в подвале, и молча на меня смотрит. Даже не упрекает. И так мне совестно от её молчания, так тошно, что выть хочется.

Я поняла. Очередная ловушка. Испытание, подсунутое мне Ягой. Только на этот раз оно било по самому больному. Сожаления и страхи. То, от чего я сама пыталась убежать последние несколько дней.

— А где тут у вас можно перекусить? — внезапно деловито пискнул Шишок, который, видимо, решил, что чужие трагедии — не повод отказываться от обеда. — А то у меня от этих ваших душевных терзаний аппетит разыгрался!

Не дожидаясь ответа, он спрыгнул с моего плеча и шмыгнул в сторону кухни, откуда доносился слабый запах чего-то съестного. И почти сразу же оттуда раздался его собственный, полный неподдельного ужаса визг.

— А-а-а-а! Оно говорящее! Спасите! Помогите!

Он вылетел из кухни, как пробка из бутылки, и с диким воплем понёсся по залу, а за ним… За ним, медленно переваливаясь, катилась огромная, с тележное колесо, голова сыра. Жёлтая, ноздреватая, она смотрела на моего фамильяра двумя пустыми дырками и говорила гулким, басовитым, укоризненным голосом:

— Обжора! Бессовестный обжора! Ты съел моего двоюродного брата в том городе! Ты даже не посолил его! Ты покрошил его в салат, варвар!

— Я не виноват! Он был очень вкусный! — на бегу оправдывался Шишок, петляя между столами. — Отстань от меня, чудовище! Я не буду тебя есть! Ты, наверное, горький и старый!

— Предатель! — гудело сырное чудище, набирая скорость. — Ты сожрал моего брата, а теперь брезгуешь мной! Я отомщу за весь наш угнетённый сырный род! Я сделаю из тебя фондю! Я запеку тебя в пироге!

Шишок с воплем «Только не в пирог!» запрыгнул на люстру и повис на ней, дрожа всем телом и осыпая пол сухими чешуйками. Гигантский сыр покатался-покатался внизу, погрозил ему дыркой и, обиженно пробурчав что-то про неуважение к молочным продуктам, медленно растаял в воздухе.

Хозяин харчевни и шахтёр даже не обратили на это внимания. Они были слишком поглощены своими собственными призраками. А я смотрела на трясущегося под потолком Шишка и всё поняла. Эта соль, этот шёпот, он действует на всех. Даже на магических существ. Он находит самое больное, постыдное и глубоко запрятанное сожаление и вытаскивает его на свет.

Я посмотрела на свои руки. Вспомнила деревню, где меня проклинали за то, что я вернула им боль. Вспомнила город, где меня ненавидели за то, что я отняла у них фальшивое счастье. Мои собственные сожаления были свежими и острыми, как осколки стекла. Что, если я тоже начну их видеть? Что, если за мной по пятам начнут ходить призраки всех тех, кого я «спасла»?

Холодной страх змеёй скользнул по позвоночнику. Но вместе с ним пришла и злая, упрямая решимость. Я не могла убежать от этого. Не могла спрятаться. Этот посёлок и шахты, эта пещера сожалений — это было моё зеркало. И чтобы двигаться дальше, я должна была в него заглянуть.

Бежать было некуда. Единственный выход — пройти насквозь. Спуститься в эту проклятую шахту и встретиться со своими призраками лицом к лицу.

* * *

Решение пришло простое. Я молча, стараясь не смотреть по сторонам, пошла к чёрной дыре входа в главную штольню. Шишок, который только-только пришёл в себя после безумной погони гигантского говорящего сыра, испуганно пискнул и кубарем скатился с люстры, бросаясь мне под ноги.

— Ната, ты куда⁈ С ума сошла? Не ходи туда! — верещал он, отчаянно цепляясь за край моей штанины. — Там же страшно и темно! И сыро! И наверняка полно летучих мышей! А вдруг там живёт его старший брат, какой-нибудь гигантский рокфор с плесенью⁈ Он же меня за своего примет и съест!

— Я должна, Шишок, — твёрдо ответила я, даже не оборачиваясь. Голос прозвучал чужим, слишком решительным. — Сиди здесь. Подожди меня.

— Ещё чего! — возмутился он, и в его паническом писке прорезались обиженные нотки. — Чтобы я тебя одну в эту дыру отпустил? Да ни за что на свете! Я, между прочим, твой фамильяр и личный телохранитель! Мой святой долг — оберегать тебя от всяких говорящих сыров и прочей нечисти! Так что я иду с тобой! Но если мы там встретим горгонзолу, я за себя не ручаюсь!

Спорить я не стала. Вдвоём всё-таки не так страшно, даже если твой напарник — ожившая еловая шишка с манией преследования со стороны сыров. Мы шагнули под тёмные, щербатые своды шахты, и мир за спиной тут же схлопнулся, словно его и не было. Нас поглотила густая, вязкая, солёная тишина. Единственным источником света был тусклый огонёк, который я зажгла на кончике пальца. Он выхватывал из темноты мокрые, блестящие стены, покрытые кристаллами соли, словно инеем, и ржавые рельсы, убегающие в бесконечную, голодную тьму.

Чем глубже мы спускались, тем громче становился шёпот. Он звучал не в ушах. Он рождался где-то внутри, в самой черепной коробке. Это были не слова, а какие-то обрывки чувств, отголоски давно забытых эмоций. И с каждым шагом они становились всё отчётливее, наливаясь силой.

Первыми пришли они, мои родители. Я не видела их, нет. Я их слышала. Их голоса, такие до боли родные, такие невозможные здесь, звучали прямо у меня в голове, полные тревоги и бесконечной любви.

«Наташа, доченька, где же ты? Мы так волнуемся…» — голос мамы, мягкий и тёплый, как её руки, от которого у меня предательски защемило в груди.

«Мы всё обыскали, Наташ. Полиция… они ничего не могут найти. Говорят, просто пропала, — голос отца, усталый, надломленный, будто он постарел на двадцать лет за пару недель. — Возвращайся домой, дочка. Пожалуйста, просто вернись».

Я споткнулась о гнилую шпалу, уперевшись рукой в холодную, мокрую стену, чтобы не упасть. Слёзы сами хлынули из глаз, горячие и злые. Дом. Я почти забыла, что это такое. Моя маленькая комната, моя неудобная кровать, дурацкие плакаты на стенах, запах маминых блинов по утрам в воскресенье. Целая жизнь, которую у меня отняли. И которую я, кажется, уже никогда не смогу вернуть.

— Ната, что с тобой? — испуганно пискнул Шишок, дёргая меня за штанину. Он не видел и не слышал того, что происходило в моей голове. — Ты плачешь? Не надо! Хочешь, я тебе орешек дам? У меня остался один, самый вкусный, за щёкой прятал!

Я вытерла слёзы грязным рукавом и заставила себя идти дальше. Голоса родителей медленно затихли, растворились в густом шёпоте шахты. Но их место тут же заняли другие.

Дорогу впереди преградили они. Призрачные, полупрозрачные фигуры, сотканные из солёной пыли и моих бесконечных сожалений. Мать из Деревни Вечнозелёной. Она стояла, протягивая ко мне пустые руки, и её беззвучный крик разрывал мне душу. «Убийца!» — шептала она, и этот шёпот был громче любого грома. Рядом с ней стоял мужик из Города Фортуны, тот, что променял свою тень на удачу в картах. Теперь он сам был тенью самого себя, и его пустые глаза горели холодной ненавистью. «Воровка! Ты украла моё счастье!» — шипел он. А за ними — десятки других. Искажённые болью, злобой, отчаянием лица тех, кого я «спасла».

Они не нападали. Они просто стояли и смотрели. И их обвиняющие взгляды были тяжелее любых кандалов. Я виновата перед каждым из них. Я принесла им правду, а правда оказалась горьким ядом, который сжёг их жизни дотла.

Я заставила себя пройти сквозь них. Они были нематериальны, как дым, но каждое прикосновение обжигало ледяным холодом вины. И когда я думала, что хуже уже быть не может, шахта показала мне мой самый главный, самый потаённый страх.

Стены пещеры исчезли. Я стояла посреди поля битвы. Повсюду лязг железа, крики умирающих, огонь и запах горелой плоти. Железный Князь, огромный и страшный в своих доспехах, хохотал, глядя, как его механические твари рвут на части последних защитников Вересково. Я увидела Фёдора, который с рёвом бросился на механического медведя и был раздавлен его железными лапами. Увидела Дмитрия, который пытался заслонить меня собой и упал, пронзённый десятком стальных стрел, его дорогой камзол мгновенно пропитался кровью. А на холме, в стороне от бойни, стояла Яга. Она не злилась. Она просто смотрела на меня и разочарованно качала головой.

Провал. Полный, сокрушительный, оглушительный провал. Все мои жертвы, вся боль, которую я причинила другим, — всё было напрасно. Я не справилась. Я всех их подвела.

— Нет… — прошептала я, падая на колени в солёную грязь. — Нет, только не это… Пожалуйста…

— Ната, это неправда! — отчаянно закричал Шишок, изо всех сил тряся меня за плечо. — Это всё обман! Это соль тебе в голову ударила! Не верь им!

Но я уже не слышала его. Я была там, на том проклятом поле, среди смерти и пепла. И я была готова сдаться.

Именно в этот момент мы вышли в центральную пещеру. Огромный, похожий на собор зал, стены которого мерцали мириадами соляных кристаллов в свете моего огонька. А в самом центре, медленно пульсируя тусклым, болезненным светом, висел он. Сердце-кристалл. Гигантский, уродливый кристалл соли, который и был источником всего этого безумия.

Здесь шёпот превратился в оглушительный хор. Голоса родителей, крики проклятий, лязг оружия, предсмертные хрипы друзей — всё смешалось в один чудовищный, сводящий с ума гул. Видения стали почти материальными. Призрачная мать из Деревни Вечнозелёной шагнула ко мне и протянула свои пустые ладони, в которых лежала горстка серого праха — всё, что осталось от её дома.

Я вскочила, готовая драться. Готовая выплеснуть всю свою боль, весь свой страх и ярость на этот проклятый кристалл, на этих призраков. Сжечь их, уничтожить, заставить их замолчать навсегда.

Но тут в голове, как спасительный колокольчик, прозвенели слова Кощея, сказанные им когда-то давно: «Огонь не тушат огнём, его тушат водой».

Я замерла и посмотрела на них. На всех. На призраков моего прошлого и на призраков моего возможного будущего. И я не стала с ними бороться.

Я сделала шаг навстречу видению своих родителей.

— Простите меня, — тихо прошептала я, и слёзы снова покатились по щекам. Но это были уже другие слёзы. Не отчаяния, а тихой, светлой печали. — Я очень по вам скучаю. Но я не могу вернуться. Ещё не могу. Мой путь здесь.

Призраки дрогнули, их черты слегка смазались, но они не исчезли.

Я повернулась к толпе тех, кого я «спасла». К матери, потерявшей дитя. К купцу, потерявшему удачу.

— Да, — сказала я твёрдо, глядя им в глаза без страха. — Я принесла вам боль. И мне очень, очень жаль. Но это была цена. Цена за то, чтобы снова стать живыми, а не куклами. Я не прошу у вас прощения. Я просто принимаю вашу ненависть. Я её заслужила.

Их обвиняющие взгляды не смягчились, но в них пропала ярость. Осталась только голая, бесконечная боль.

Наконец, я посмотрела в лицо своему самому главному страху. На поле битвы, на мёртвых друзей, на разочарованную Ягу.

— Да, я боюсь, — призналась я, и от этого признания стало удивительно легко дышать. — Я до смерти боюсь, что не справлюсь. Что всё это зря. Что вы все погибнете из-за меня. Но этот страх не остановит меня. Я не перестану пытаться. Даже если проиграю.

Я не боролась с ними. Я не отрицала их. Я приняла их. Свою вину, свой страх. Свою ответственность. Они были частью меня. Моими шрамами, моими сожалениями, и моей силой.

И в тот миг, когда я это поняла, Сердце-кристалл перестал пульсировать. Его болезненный красный свет сменился ровным, спокойным, молочно-белым сиянием. Оглушительный хор голосов не исчез. Он просто стал тише. Превратился в едва слышный, меланхоличный шёпот. Как шум далёкого моря. Призраки не исчезли. Они просто стали прозрачными, как утренний туман. Они всё ещё были здесь, но они больше не имели надо мной власти. Они стали просто эхом. Просто памятью.

Я медленно побрела к выходу из шахты. Шишок молча трусил рядом, крепко вцепившись в край моего платья.

Когда мы вышли на поверхность, посёлок был другим. Тишина больше не была звенящей и давящей. Она была… спокойной. Усталой. На завалинке харчевни сидел тот самый огромный шахтёр Семён. Он не плакал. Он просто смотрел, как у его ног играет маленький, полупрозрачный котёнок, сотканный из лунного света. На лице шахтёра была печаль, но не было ужаса. Он увидел меня и медленно, с достоинством кивнул. В его взгляде не было ни ненависти, ни благодарности. Только тихое, мужское понимание.

Я не излечила их. Я не стёрла их боль. Я просто дала им возможность жить со своими призраками. Так же, как теперь буду жить с ними и я.

Мы уходили из посёлка в густых синих сумерках. И впервые за долгое время за спиной не неслись проклятия. Нас провожала лишь тяжёлая, глубокая тишина. И в этой тишине, как ни странно, был покой.