Глава 15

Ночь в таверне с говорящим названием «Упырь на покое» прошла на удивление мирно. Видимо, мои пироги с какой-то непонятной начинкой, которую я нашла в погребе, пришлись по вкусу и хозяину, и его невидимым постояльцам. Утром мы с Шишком поспешили убраться оттуда, пока нас не попросили приготовить завтрак для всей лесной нечисти.

К обеду стало ясно: мы заблудились. Окончательно и бесповоротно. Лес, который поначалу казался обычным, превратился в какой-то заколдованный лабиринт. Тропинка, по которой мы шли, постоянно ветвилась, а потом и вовсе пропадала в густых зарослях папоротника. Мы уже несколько часов кружили вокруг трёх огромных сосен, которые были похожи друг на друга, как родные сёстры.

— Ната, я тебе честно говорю, мы ходим по кругу! — заныл Шишок, вцепившись своими веточками-лапками в моё плечо. Его голос дрожал от отчаяния. — Я вот эту кривую берёзу уже третий раз за час вижу! Она на меня так смотрит… неодобрительно! Может, мы её чем-то обидели в прошлый раз? Ты же с ней о смысле жизни говорила, может, ей не понравилось?

— Не выдумывай, — устало отмахнулась я, продираясь сквозь очередные колючие кусты. Ветка больно хлестнула по щеке. — Все берёзы тут кривые. И вообще, это не та берёза. У той ветка была сломана, я точно помню.

— А вдруг она зажила? — не унимался мой паникёр. — Ты же у нас целительница! Вдруг твоя сила и на деревья распространяется? Ты её вылечила, а она теперь недовольна, что ты её кривизну не исправила!

Я тяжело вздохнула. Спорить с Шишком, когда он на грани истерики, — дело совершенно безнадёжное. Да и что скрывать, я и сама чувствовала, как по спине ползёт липкий, холодный страх. Лес вокруг был пугающе тихим. Не было слышно ни пения птиц, ни шуршания мелких зверьков в траве. Только ветер тоскливо завывал в верхушках сосен, будто старая ведьма жаловалась на больные кости.

И тут я услышала этот звук.

Глухой, размеренный стук. Бум… бум… бум… Он доносился откуда-то спереди и медленно, но неотвратимо приближался. Словно кто-то очень большой и тяжёлый методично вбивал в землю сваи.

— Ой-ой-ой, — пропищал Шишок, пытаясь зарыться в мои волосы с головой. — Что это? Ната, это не механический медведь? Я слышал, они очень громко топают, когда злятся! А мы его точно разозлили, потому что заблудились в его лесу!

— Не похоже, — прошептала я, замирая на месте и прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле. — Слишком ровный звук. Медведь бы так не топал.

Мы юркнули за ствол широченной сосны, которая могла бы спрятать и нас, и небольшую телегу. Стук становился всё громче и отчётливее. Бум… бум… бум… От этого звука по земле пробегала лёгкая дрожь. Наконец, из-за поворота на тропинку выкатилось… нечто.

Это была человеческая голова.

Огромная, размером с хороший арбуз, она была серой, будто высеченной из цельного куска гранита. Глаза были плотно закрыты, а на каменном лице застыло угрюмое и вечно недовольное выражение. Она катилась по тропинке, и каждый её оборот о землю сопровождался тем самым глухим стуком.

Зрелище было настолько жутким и одновременно нелепым, что я на миг потеряла дар речи. Мозг отказывался верить в то, что видели глаза. Шишок, кажется, и вовсе перестал дышать.

Голова подкатилась прямо к нашей сосне и замерла. Каменные веки медленно, со скрипом поднялись, открывая пустые, бездонно-тёмные глазницы.

— Чего уставились? — пророкотал из неё низкий, скрипучий голос, будто валуны друг о друга тёрлись. — Не видели никогда говорящую голову? Дикари.

— Мы… мы не дикари, — нашлась я, что ответить, хотя ноги превратились в вату и грозили подкоситься. — Мы просто… очень сильно удивились.

— Удивляться будете, когда вас Железный Князь на шестерёнки разберёт, — проворчала голова. — А я Колобок.

Шишок не выдержал и нервно хихикнул.

— Колобок? — переспросил он тоненьким, дрожащим голоском. — Румяный бок? Который от бабушки ушёл и от дедушки ушёл?

Голова медленно повернулась в его сторону. Хоть она и не могла его видеть, я почувствовала, как её невидимый взгляд сверлит моего фамильяра.

— От палача я ушёл, умник, — проскрипел Колобок. — Бабушка с дедушкой хотели меня в печку сунуть, а этот — просто башку с плеч. Разница, по-моему, невелика. Но я укатился. Давно качусь. Многое вижу, многое знаю.

— Вы… вы пророк? — с внезапной надеждой спросила я.

— Можно и так сказать, — буркнула голова. — Только информация нынче дорогая. За просто так ничего не скажу. Но я сегодня добрый. Сделку предлагаю. Вы мне — хороший анекдот, а я вам — пророчество. Только чтобы смешной был, а не та чушь, что мне прошлый путник рассказывал про тёщу и блины. Я от тоски три дня потом катиться не мог.

Анекдот? Я растерянно нахмурилась. В голову, как назло, лезли только современные шутки про интернет и работу в офисе, которые здесь точно никто бы не понял. Но выбора не было.

— Хорошо, — кивнула я, откашлявшись для храбрости. — Слушайте. Встречаются два человека. Один другому говорит: «Представляешь, купил себе электросамокат, теперь на работу за пять минут доезжаю!» А второй ему отвечает: «А я купил гироскутер, я за три минуты доезжаю!» А мимо них на моноколесе проезжает их начальник и говорит: «Зря торопитесь, ребята, сегодня суббота».

Наступила мёртвая тишина. Колобок молчал так долго, что я начала думать, не уснул ли он. Его каменное лицо не выражало ровным счётом ничего.

— Я не понял, — наконец произнёс он совершенно ровным голосом. — Что такое «самокат»? Это какая-то скатерть самобранка, что ли? А «гироскутер»? Это гусли такие волшебные? И почему суббота — это смешно? В субботу в баню ходят. Ничего смешного. Совсем.

Я почувствовала, как щёки заливает горячая краска стыда. Провал был оглушительным.

— Я же говорил, что она не та берёза! — зашептал мне на ухо Шишок. — И анекдоты у неё не те! Всё, он нас сейчас съест! Или камнями закидает! Хотя как он это сделает, он же сам камень…

— Может, у вас есть другой анекдот? — с ноткой надежды в скрипучем голосе спросил Колобок.

В полном отчаянии я посмотрела на Шишка. Тот весь сжался в комочек, но потом вдруг встрепенулся, и его глазки-бусинки заблестели.

— Есть! У меня есть! — пискнул он так громко, что я вздрогнула. — Слушайте, дяденька Колобок! Сидит белка в дупле, орехи грызёт. Один орех — щёлк! Второй — щёлк! А третий орех упал. Она за ним спустилась, а дупло-то и захлопнулось!

Колобок снова замолчал. Я затаила дыхание, уже приготовившись к худшему. И вдруг из каменной головы донёсся странный дребезжащий звук, похожий на перекатывающуюся гальку. Он становился всё громче, превращаясь в настоящий грохот. Колобок хохотал. Он трясся всем своим каменным существом, подпрыгивая на месте так, что земля дрожала.

— Ха-ха-ха! Ох, уморил! — громыхал он, и эхо разносилось по всему лесу. — Дупло… захлопнулось! Ох, не могу! Вот это шутка! Вот это я понимаю! Давно так не смеялся!

Он хохотал так сильно, что по его каменной щеке пошла тонкая, едва заметная трещинка. Наконец, отсмеявшись, он резко посерьёзнел.

— Уважили, — сказал он уже более спокойным, но веским тоном. — Слушайте моё пророчество. И запоминайте. Самый сладкий мёд скрывает жало. Остерегайся улыбки, что не греет глаз. Ищи корень не в силе, а в отраве.

Сказав это, Колобок не стал дожидаться наших вопросов. Он просто развернулся и с тем же глухим стуком покатился дальше по тропинке, вскоре скрывшись за деревьями.

Мы с Шишком ещё долго стояли, молча глядя ему вслед.

— Вот это встреча, — наконец выдохнула я, приходя в себя. — Самый сладкий мёд… Что это может значить?

— Это он про того чародея, Сладомира! Точно! — вдруг догадался Шишок, подпрыгивая на моём плече. — Помнишь, коробейник рассказывал? Говорил, что у него речи медовые! А улыбка, что не греет глаз… Это же про того самого коробейника! Он улыбался, а глаза у него были холодные, как льдинки! Я же говорил, что он злодей!

Я задумчиво погладила своего маленького, но такого сообразительного друга.

— Ты прав, Шиш. Всё сходится. «Ищи корень не в силе, а в отраве». Значит, дело не в какой-то могущественной магии Сладомира. Он не околдовывает людей. Он их травит. Сладкой ложью, пустыми обещаниями… или чем-то вполне реальным. Какой-то отравой.

В голове начало проясняться. Жуткая встреча с каменной головой вместе со страхом принесла и первую настоящую зацепку. Мы больше не блуждали вслепую по тёмному лесу. Теперь у нас был путь. И этот путь вёл прямо в город Медовуху, в самое сердце сладкой отравы Железного Князя.

* * *

Пророчество каменной головы всё ещё гудело у меня в ушах, смешиваясь с недовольным ворчанием Шишка и шелестом сухих листьев под ногами. Ноги гудели от усталости, плечи ныли под весом скромной котомки, а в животе урчало так громко, что, казалось, я могла бы спугнуть медведя. Мы выбрались из Трёхсосенного леса совершенно измотанные, грязные и голодные до чёртиков. И когда впереди, в небольшой, залитой солнцем долине, показались аккуратные крыши домов, я готова была разреветься от облегчения.

Деревня выглядела так, словно сошла с картинки из старой детской книжки про счастливую жизнь. Маленькие, ладные домики с резными ставнями утопали в ярких цветах. Дорожки были чисто выметены и посыпаны жёлтым песком. Нигде ни соринки, ни привычной деревенской грязи. Даже воздух здесь казался каким-то особенно чистым и сладким, пахнущим мёдом и свежеиспечённым хлебом.

— Ната, мне это всё очень не нравится, — тут же зашептал Шишок, нервно перебирая своими лапками-веточками у меня на плече. — Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Где куры, которые вечно лезут под ноги и всё портят? Где здоровенные лужи, в которые обязательно нужно наступить? Где, в конце концов, сердитая бабка, которая кричит на всех из окна? Это ненастоящая деревня! Это какая-то подделка!

— Да не ворчи ты, — прошипела я в ответ, хотя и сама чувствовала, как по спине пробежал холодок беспокойства. Уж больно идеальной была эта картина. — Может, здесь просто очень чистоплотные и добрые люди живут. Всякое бывает.

Навстречу нам из крайнего дома вышел пожилой мужчина в белоснежной, вышитой рубахе. Его лицо было покрыто сетью глубоких морщин, но он улыбался так широко и светло, что, казалось, мог бы в одиночку осветить этой улыбкой весь мир.

— Доброго вам денёчка, путники! — пропел он добродушно, и голос его был сладким, как патока. — Добро пожаловать в нашу деревню Тихоню! Вижу, дорога вас измотала. Проходите, не стесняйтесь! У нас для добрых людей всегда и кров найдётся, и ужин горячий!

За ним потянулись и другие жители. Женщины в нарядных, ярких сарафанах, дети с румяными, словно наливные яблочки, щеками, мужчины с ясными, открытыми лицами. И все они улыбались. Одинаково широко, одинаково радостно и как-то… одинаково пусто. Они окружили нас, предлагая помощь, расспрашивая о пути. Их доброжелательность была такой густой и всеобъемлющей, что становилось немного не по себе, словно я тонула в тёплом киселе.

— У них улыбки к лицам приклеены, — не унимался Шишок, спрятавшись в моих волосах. — И глаза… Ты посмотри в их глаза, Ната! Они же пустые. Как у тех тряпичных кукол, что купец Дмитрий мне на ярмарке показывал. Блестят, а жизни в них ни капельки нет.

Я присмотрелась повнимательнее. И правда. За сияющими улыбками не было ничего. Ни живого любопытства, ни усталости, ни обычной человеческой хитринки — просто ровная, безмятежная, стеклянная пустота. Меня охватил озноб, но гнать эти мысли прочь было проще, чем признаться себе, что мы снова влипли в какую-то очень нехорошую историю.

Нас отвели в самую чистую и уютную избу, какую я только видела в этом мире. На столе, покрытом белоснежной скатертью, уже стояла пузатая крынка со свежим молоком и большая миска с горячими пирогами, от которых шёл такой умопомрачительный аромат, что голова кружилась. Староста, который представился дедом Мироном, всё хлопотал вокруг нас:

— Кушайте, милые, кушайте! В Тихоне никто не бывает голодным или грустным. Мы познали истинную радость и готовы поделиться ею с каждым добрым человеком!

Мы поели, и еда была действительно невероятно вкусной. Но давящее чувство никуда не делось. Жители не расходились. Они сидели на лавках вокруг, смотрели на нас своими пустыми, улыбающимися глазами и тихонько переговаривались о том, как же прекрасно жить в вечном счастье и безмятежном покое.

Ночью, когда я уже улеглась на мягкую перину и попыталась уснуть, дверь в избу тихо скрипнула. Я тут же замерла, притворившись спящей. В комнату бесшумно вошёл дед Мирон и ещё пара крепких мужиков. Они тихо подошли к двери, и снаружи послышался тяжёлый, глухой удар — на дверь опустили массивный засов.

Сердце ухнуло куда-то в пятки и забилось там испуганной птицей. Ловушка захлопнулась.

— Что происходит? — пропищал Шишок, выбравшись из-под одеяла. Он дрожал так, что его веточки стучали друг о друга. — Они нас заперли! Я так и знал! Они нас съедят! Или сделают из меня чучело для своей идеальной деревни!

— Тихо, — прошептала я, садясь на кровати. Руки похолодели. — Они не хотят нас есть. Они хотят… поделиться с нами своей радостью.

До меня наконец дошло. Это и была та самая отрава, о которой говорила каменная голова. Не яд, который убивает тело, а что-то, что выжигает душу, оставляя лишь пустую, счастливую оболочку. Эти люди не были злыми. Они искренне верили, что несут добро, и теперь хотели «осчастливить» и нас. Запереть, пока мы не «прозреем» и не станем такими же, как они. Эта мысль была страшнее любого упыря или механического волка.

Нужно было бежать. Немедленно. Я на цыпочках подкралась к окну. Ставни были крепкими, а рама, похоже, намертво приколочена к стене. Дверь заперта снаружи. Мы в мышеловке.

— Всё, это конец! — запричитал Шишок. — Нас превратят в таких же улыбающихся истуканов! Я не хочу быть счастливым насильно! Я хочу быть счастливым, когда ем орехи! Или когда ты меня хвалишь! А не по расписанию!

— Хватит паниковать! — рявкнула я шёпотом. Мой мозг лихорадочно заработал, цепляясь за единственное, что у меня было — знания из моего мира. Что делать, если ты в ловушке? Устроить диверсию. Мне нужна была хорошая, громкая и вонючая диверсия.

Мой взгляд упал на печку в углу. В ней ещё тлели красные угольки. Рядом на полочке стоял мешочек с солью, глиняный горшок с золой и висел пучок каких-то сушёных, горько пахнущих трав — кажется, полыни. План созрел мгновенно. Это будет не голливудский взрыв, но должно сработать.

— Шиш, сиди тихо и не мешай, — скомандовала я, чувствуя, как страх уступает место холодной решимости.

Я схватила тяжёлый чугунный горшок. Быстро высыпала в него добрую пригоршню золы из поддувала, сверху кинула весь пучок полыни и щедро посыпала всё солью. Для пущего запаха я оторвала кусок кожи от своего ремешка на поясе и бросила туда же. Затем я зачерпнула совком из печки тлеющих углей и высыпала их в горшок.

Смесь зашипела и задымилась. Сначала пошёл лёгкий дымок, но уже через несколько секунд из горшка повалил густой, едкий и жутко вонючий дым. Пахло горелой шерстью, кислой отравой, от такой смеси глаза моментально заслезились, а в горле начало першить.

— Ната, ты чем нас травишь⁈ — закашлялся Шишок. — Это пахнет хуже, чем твоя пригоревшая каша!

— План такой! — прошипела я, зажимая нос рукавом.

Я подбежала к двери и что есть силы забарабанила в неё кулаками.

— Помогите! Пожар! Горим!

За дверью послышалась суетливая возня, послышались встревоженные голоса. Через мгновение тяжёлый засов отодвинули, и дверь распахнулась. На пороге стоял дед Мирон и ещё несколько селян. Их лица всё ещё пытались изображать безмятежную радость, но в пустых глазах уже плескалась растерянность.

— Что случилось, дитятко? Ка… кха-кха… какой пожар?

И в этот момент я, размахнувшись изо всех сил, швырнула дымящийся горшок им под ноги. Он с грохотом разбился, и густое, тошнотворное облако едкого дыма окутало их с головой.

Эффект превзошёл все мои ожидания. Счастливые маски мгновенно сползли с лиц. Селяне начали дико кашлять, задыхаться и тереть глаза. Их безмятежность как рукой сняло. Кто-то ругался последними словами, кто-то плакал от едкого дыма, кто-то просто согнулся пополам в приступе удушливого кашля. В наступившем хаосе никто и не заметил, как я, пригнувшись, выскользнула из избы и бросилась бежать прочь из этой проклятой деревни.

Я неслась сломя голову, не разбирая дороги, пока лёгкие горели огнём, а за спиной слышались кашель и растерянные крики. Мы бежали от принудительного счастья, от пустых глаз и вечных улыбок. И я теперь точно знала: сладкая отрава Железного Князя была реальной. И оно уже расползалось по этой земле, превращая живых людей в послушных, счастливых кукол. Не обязательно было ехать в Медовуху, на разведку, чтобы оценить масштаб катастрофы.