Глава 7

Толпа у курятника, поохав и поахав, наконец, начала редеть. Люди, так и не дождавшись толкового объяснения, чего это вообще было, побрели по домам. Им ещё предстояло запереться на все щеколды и трястись от страха до первых петухов. А мы с Фёдором так и остались стоять посреди двора, усыпанного перьями и обломками. Два истукана на пепелище чужого хозяйства.

— Железный волк, значит… — глухо, будто в бочку, сказал Фёдор. Он смотрел не на меня, а куда-то поверх крыш, словно пытался разглядеть там эту самую тварь. К моему удивлению, в его голосе не было ни капли сомнения. Это обнадёживало. — Слыхал я о таких в детстве. Старики у костра байки травили, что их колдун один тёмный сотворил. Думал, брехня.

— Никакая не брехня, — прошептала я, обнимая себя за плечи. По спине снова пробежал мерзкий холодок, совсем не от ночной прохлады. — Я его видела. Он… как будто неживой. Просто кусок железа, который хочет убивать.

Фёдор наконец оторвал взгляд от горизонта и посмотрел на меня. Да так посмотрел, что я почувствовала себя букашкой под микроскопом.

— И как ты его в прошлый раз прогнала?

Я покраснела до кончиков ушей. Мой «подвиг» при ближайшем рассмотрении выглядел до смешного глупо.

— Ну… я его палкой по голове стукнула.

Охотник нахмурился, потом его губы дрогнули, и он тихо хмыкнул.

— Палкой. Железного волка.

— Он, кажется, просто не ожидал такой наглости, — пробормотала я, ковыряя носком сапога землю. — Немного… подумал, а потом развернулся и ушёл.

— Ты куда смелее, чем кажешься, ведунья, — в его голосе проскользнуло что-то тёплое, похожее на уважение.

«Ещё бы! — тут же влез в голову восторженный писк Шишка. — Мы вообще самые-самые! Мы и палкой можем, и веником! А ещё мы умеем громко визжать, если что! И быстро-быстро убегать! А ещё, а ещё… мы можем сделать ему западню! Точно, хозяйка, ловушку!»

Идея, подкинутая внутренним голосом, показалась на удивление здравой.

— Ловушка! — выпалила я так громко, что Фёдор вздрогнул. — Его можно поймать!

Он скептически изогнул бровь.

— Я ставил капканы. Он в них не идёт. Слишком умный.

— Не капкан! Совсем другую! — я отбросила стеснение и, схватив первую попавшуюся ветку, присела на корточки. Прямо на пыльной земле я принялась чертить. — Нужна клетка! Здоровенная! Из толстых досок. А сверху — дверца. Тяжёлая! Она будет держаться на верёвке. Верёвку перекинем через балку и привяжем к сторожку. Зверь заходит внутрь, задевает верёвку, дверца — ба-бах! И всё! Он попался!

Я тараторила без умолку, активно жестикулируя и тыча прутиком в свой «чертёж». Я была почти уверена, что сейчас он покрутит пальцем у виска и уйдёт, оставив меня наедине с моими безумными идеями. Но Фёдор, на удивление, присел рядом и стал серьёзно разглядывать мои каракули.

— Слишком просто, — наконец вынес он вердикт.

— Простота — залог успеха! — не сдавалась я. — Он же не лиса, не волк. Он — творение человека. Видит цель — не видит препятствий. Он видит курицу, он идёт к курице. Он не будет выискивать подвох в обычном ящике!

Фёдор поднял на меня глаза, и в них плясали любопытные искорки.

— Доски найдём. Верёвка у меня есть. А ты… сможешь всем этим руководить?

— Если ты поможешь таскать, — кивнула я, чувствуя, как кровь приливает к щекам от его взгляда.

«Ура! — заверещал в голове Шишок. — Мы будем строить домик! Большой и страшный дядя будет нам помогать! Он такой сильный! И пахнет от него вкусно! Деревом и лесом! Хозяйка, а давай он всегда будет нам помогать? А потом мы его в этом домике и запрём! Будет наш личный сильный дядя!»

Мы провозились до позднего вечера. Фёдор оказался настоящим сокровищем. Он ворочал тяжеленные дубовые доски с такой лёгкостью, словно это были не доски, а подушки. А когда понадобилось скрепить стены, он просто брал толстые деревянные колья и загонял их в дерево ударом кулака. Я стояла рядом, разинув рот, и чувствовала себя главным инженером на стройке века. Я показывала, куда прибить, где подтянуть, как настроить этот хитрый механизм с падающей дверью.

Мы почти не говорили, но мне казалось, что я никогда и ни с кем не чувствовала такого единения. Я показываю пальцем — он делает. Он хмурит брови, сомневаясь, — я тут же на пальцах объясняю ему основы сопромата из прошлой жизни. От него и правда пахло лесом, смолой и немного потом, и этот запах кружил мне голову. Пару раз, передавая ему инструмент, наши пальцы случайно соприкоснулись. Меня будто током било. Я тут же отскакивала и делала вид, что страшно занята — поправляю идеально лежащую доску или отряхиваю несуществующую пыль.

К ночи наше творение было готово. Посреди двора высился огромный, грубо сколоченный, но на вид очень надёжный ящик.

— Приманка? — спросил Фёдор, вытирая рукавом пот со лба.

— Курица, — уверенно сказала я. — Живая.

Хозяин двора, мельник, всё это время крутившийся рядом и смотревший на нас как на умалишённых, аж поперхнулся.

— Последнюю⁈ Да вы что, с ума сошли⁈

— Утром заберёшь, — отрезал Фёдор таким тоном, что мельник тут же сдулся, покорно пошёл в сарай и вынес оттуда последнюю, самую несчастную на вид курицу.

Мы засунули перепуганную до икоты птицу в клетку, взвели механизм и спрятались в тёмном сарае неподалёку. Отсюда ловушку было отлично видно. Оставалось только ждать. Я нервничала так, что зуб на зуб не попадал. Фёдор же был спокоен, как удав.

«Ну где же он? — заканючил Шишок у меня в мыслях. — Я уже устал ждать! Хозяйка, а давай споём? Или в слова поиграем? А если он не придёт? А если он уже в соседней деревне всех кур доедает? А я так хотел посмотреть на железную зверюгу! Она, наверное, красивая! Блестит!»

И тут мы услышали. Тихий металлический лязг. Потом ещё. Оно приближалось.

В тёмном проёме ловушки мелькнула тень. На этот раз не огромный волк, а что-то поменьше, размером с лису. Тварь замерла, и в темноте загорелись два рубиновых огонька. Курица в клетке от страха издала отчаянное «кудах!».

Это и стало сигналом. Механическая лиса, не чуя подвоха, шагнула внутрь.

Щёлк! Свист натянутой верёвки! И оглушительный грохот! Дверца рухнула, отрезая путь к свободе.

Из ящика тут же донёсся дикий шум: скрежет, лязг, глухие удары металла о дерево. Зверь в панике метался внутри.

Мы выскочили из укрытия. Фёдор бежал впереди, высоко подняв факел, я семенила за ним, зачем-то сжимая в руке молоток. Для храбрости.

В свете огня мы разглядели пленника. И правда, лиса. Аккуратно собранная из тусклых медных пластин, с длинным хвостом и острыми ушами. Она скребла когтями по доскам и билась о стены с такой первобытной яростью, что, казалось, наша конструкция вот-вот развалится. Её красные глаза-светодиоды горели лютой ненавистью.

— Получилось… — выдохнула я, чувствуя, как ноги становятся ватными от облегчения.

Фёдор молча обошёл клетку со всех сторон, придирчиво осмотрел пленника, пнул ящик ногой, проверяя прочность. Потом повернулся ко мне. В его глазах, освещённых мечущимся пламенем факела, плескалось такое детское, искреннее изумление, что у меня сердце сделало кульбит.

— Ты… — он потряс головой, пытаясь подобрать слова, а потом вдруг рассмеялся. Тихо, но от души. — Я в жизни своей много чего видел. Но чтобы вот так… палкой и верёвкой… поймать такое чудище… Ната, я просто поражён.

И от этого его смеха и простого имени «Ната», сказанного низким, чуть хриплым голосом, у меня внутри всё затрепетало. В тот момент я была готова построить для него ещё хоть двадцать таких ловушек. Да что там, я бы ему и звездолёт собрала. Лишь бы он снова вот так на меня посмотрел и рассмеялся.

* * *

Новость о том, что я поймала железную лису, облетела всё Вересково со скоростью света. Теперь меня только и звали, что «Ната-ловушечница». Это было ужасно неловко. Женщины на рынке, стоило мне появиться, тут же начинали перешёптываться и тыкать в мою сторону пальцами, а мужики, завидев меня в таверне, с уважением кивали. Пару раз я даже видела, как соседские мальчишки носятся по двору с палками, играя «в Фёдора и Нату», и гоняют бедную кошку. Я не знала, куда деваться от стыда, но где-то в глубине души мне было даже приятно.

Аглая на эту шумиху смотрела свысока и только хмыкала, но я-то видела — она гордится мной. Даже выделила мне целую полку для моих собственных зелий и отваров. Сказала, что я уже достаточно взрослая, чтобы смешивать их без её присмотра.

Но радовало меня совсем другое. Фёдор. Он стал заходить к нам почти каждый день. Как и раньше, он почти ничего не говорил. Просто приносил то подстреленную утку, то редкие коренья для настоек, а иногда просто сидел на лавке у тёплого очага и молча смотрел, как я работаю. От одного его присутствия у меня внутри всё замирало, а руки начинали предательски дрожать. Я то и дело роняла ступки и путала мешочки с травами, чувствуя себя ужасно неловкой и неуклюжей.

«Ну всё, поплыла, — ехидно проскрипел у меня в голове голос Шишка. Мой фамильяр сидел на полке и делал вид, что спит. — Растаяла от одного взгляда этого хмурого дровосека. Ещё немного, и ты в любовное зелье вместо лепестков розы соли насыплешь. Вот будет весело! Он тебя тогда точно в мешок посадит и к себе в берлогу утащит. Будешь ему готовить, стирать».

«Замолчи, колючка, — мысленно отмахнулась я, чувствуя, как горят щёки. — Он не дровосек, а охотник. И он просто… просто отдыхает. У нас тепло и пахнет приятно».

«Ага, пахнет, — не унимался „вредный ёж“. — Тобой пахнет. Ты для него как валерьянка для кота. Он на тебя смотрит, а у тебя лапки подгибаются. Жалкое зрелище».

В один из таких дней, когда Фёдор как раз ушёл, а я, глупо улыбаясь, смотрела ему вслед, колокольчик над дверью звякнул как-то особенно нарядно. Я обернулась, думая, что охотник что-то забыл, и застыла на месте.

На пороге стоял не Фёдор. На пороге стоял мужчина, словно сошедший с обложки модного журнала из моего мира. Высокий, стройный, в безупречном кфтане из тёмно-синего бархата, расшитого серебром. Его белоснежная рубашка была украшена таким пышным кружевом, что я невольно хихикнула. На пальце блестел перстень с огромным синим камнем. А пахло от него не лесом и дымом, как от Фёдора, а дорогими палатами и чем-то сладким, цитрусовым.

— Доброго вам дня, прекрасные дамы! — произнёс он, и голос его оказался таким же бархатным, как и камзол. Он улыбнулся так ослепительно, что я на миг зажмурилась. Зубы у него были идеально ровные и белые, как первый снег.

«Павлин! — тут же пискнул у меня в голове Шишок. — Ната, смотри, настоящий павлин! Весь расфуфыренный и сапоги у него блестят! Может, он их салом натирает?»

Из своей комнаты, привлечённая необычным гостем, вышла Аглая. Она смерила его тяжёлым взглядом с ног до головы.

— Чем обязаны, господин купец? — спросила она таким тоном, будто он пришёл просить у неё в долг.

— О, так вы сразу поняли, кто я! — рассмеялся гость. — Ваша проницательность восхищает! Я Дмитрий, и я действительно купец из стольного града. Приехал в ваши края по делам и наслышан о вашей чудесной лавке. Говорят, у вас лучшие амулеты на удачу во всём околотке.

Он говорил легко и красиво, постоянно вставляя комплименты. Но смотрел он не на Аглаю, а прямо на меня. Его карие глаза с весёлыми искорками разглядывали меня так открыто и беззастенчиво, что я почувствовала себя совершенно голой. Мне отчаянно захотелось одёрнуть свой простой льняной передник и спрятать руки, перепачканные соком зверобоя.

— Амулеты есть, — буркнула Аглая, которую столичный лоск совсем не впечатлил. — На что удача нужна? На торговлю? На дорогу? Или от сглаза?

— Мне бы что-нибудь от всего и сразу, — улыбнулся Дмитрий, не сводя с меня взгляда. — Чтобы и в делах помогало, и в любви сопутствовало. А может, ваша прелестная ученица мне что-нибудь посоветует? У неё такой ясный взгляд, она наверняка видит, что мне подойдёт лучше всего.

Я покраснела до корней волос. Никто и никогда не говорил мне таких слов.

— Вам… вам подойдёт амулет с тигровым глазом, — неожиданно для самой себя выпалила я, схватив первый попавшийся с полки. — Он помогает принимать верные решения и защищает от необдуманных поступков. И в делах, и… во всём остальном.

Дмитрий удивлённо приподнял бровь, а потом снова рассмеялся, ещё громче и заливистее.

— Вот это да! Какая прямолинейность! Мне это нравится! Обычно девицы в моём присутствии теряют дар речи, а вы сразу видите «недуг» и назначаете лечение. Беру! Немедленно беру этот ваш тигровый глаз! Особенно если он защитит меня от необдуманных поступков в присутствии таких очаровательных ведуний.

Аглая поджала губы так, что они превратились в тонкую ниточку, и молча протянула ему амулет. Дмитрий щедро расплатился, бросив на прилавок несколько золотых монет. Глаза моей наставницы на миг потеплели, но лишь на миг.

— Благодарю вас, сударыни, — сказал он, вешая амулет на шею поверх кружев. — Надеюсь, он принесёт мне удачу. Например, удачу увидеть вас снова, прелестная Ната.

Откуда он знает моё имя? Я ведь не представлялась!

Он подмигнул мне, галантно поклонился Аглае и вышел, оставив после себя облако сладкого соблазна и оглушительную тишину.

Я стояла, как соляной столб, и смотрела на блестящие золотые монеты.

— Вот же павлин столичный, — проворчала Аглая, сгребая монеты в ящик. — Весь в перьях, а внутри — пустота. Языком чесать они все мастера, а как до дела дойдёт — ищи ветра в поле. Держись от таких подальше, Ната.

Но я её почти не слушала. В моей голове творился настоящий хаос. С одной стороны — молчаливый, надёжный, как скала, Фёдор, от одного взгляда которого у меня подкашивались ноги. А с другой — этот Дмитрий. Яркий, весёлый, богатый, который не скрывал своего интереса и сыпал комплиментами, от которых кружилась голова.

«А мне павлин понравился! — неожиданно подал голос Шишок. — Он блестящий! И пахнет от него конфетами! А от твоего хмурого охотника только мхом да сыростью. Я голосую за павлина! У него точно в карманах есть что-нибудь вкусненькое! Может, даже орешки в меду!»

Я тяжело вздохнула. Кажется, моя тихая и размеренная жизнь в Вересково только что закончилась. И я понятия не имела, радоваться этому или плакать.