Глава 8

Ежегодная ярмарка в нашем Вересково — это было что-то с чем-то! Я даже вообразить не могла, что в нашем сером, скучном городишке, где самое яркое событие — это когда корова соседа отелится, может быть так… громко. И так пёстро! И до чего же вкусно пахнуть! Казалось, со всей округи сюда съехались торговцы, ремесленники, музыканты и просто любопытные, вроде нас с Аглаей. Воздух гудел, как растревоженный улей: тут тебе и зычные крики зазывал, и мычание коров, и визг поросят, которых тащили на продажу, и весёлая, незамысловатая музыка, которую наигрывал на дудочке какой-то беззубый, но очень жизнерадостный старик. А запахи! Ох, эти запахи! Жареное мясо, от которого слюнки текли, сладкие петушки на палочке, от вида которых слипались глаза, и свежий хлеб, напоминающее о доме.

Аглая, моя строгая наставница, конечно, не изменяла себе и ворчала, что всё это — «пустая трата времени и денег, отвлекающая от важных дел», но я-то видела, как лукаво блестят её глаза. Она даже расщедрилась и позволила мне нацепить на шею свой лучший амулет из речного жемчуга, который я боялась даже трогать, и сунула в руку пару медяков на сладости. Мы медленно брели между торговыми рядами, и я глазела по сторонам, как деревенский дурачок, впервые попавший в столицу.

«Леденец! Хозяйка, смотри, леденец! Красный! В форме петуха! — верещал у меня в голове Шишок, мой маленький фамильяр, который чуть ли не выпрыгивал из глубокого кармана моего передника. — Купи! Ну купи же! Я всю жизнь, все свои три месяца, мечтал попробовать на вкус красного петуха! А потом вон ту булочку с маком! А потом… Ой, смотри, какая смешная собака! У неё одно ухо вверх, другое вниз! Давай её погладим!»

«Угомонись, сладкоежка и трогальщик собак, — мысленно усмехнулась я, стараясь не рассмеяться вслух. — А то и правда слипнется в одном месте. И собаку оставь в покое, у неё, может, настроение плохое».

Я как раз заворожённо смотрела, как могучий кузнец с бородой до пояса подковывает огромную лошадь, высекая из-под молота целые снопы золотых искр, когда кто-то очень мягко тронул меня за плечо.

— Не думал, что в такой глуши можно встретить столь прекрасный и нежный цветок.

Я обернулась и чуть не пискнула. Передо мной стоял он. Дмитрий. Тот самый столичный купец, от которого все местные девицы теряли дар речи. И сегодня он выглядел ещё более сногсшибательно, чем в нашу прошлую встречу. На нём был новый кафтан, на этот раз сочного вишнёвого цвета, расшитый золотом, а на шапке красовалось огромное, переливающееся всеми цветами радуги перо какой-то заморской птицы.

— Здравствуйте, — пролепетала я, чувствуя, как щёки предательски заливаются румянцем. Ну почему я всегда так глупо краснею?

— Я искал вас, прекрасная Ната, — он улыбнулся своей самой ослепительной улыбкой, от которой у всех торговок в радиусе десяти метров, кажется, выпали из рук кошельки. — Ярмарка — это праздник. А какой же праздник без подарков?

С этими словами он, словно фокусник, достал из-за спины красивый свёрток. Развернув его, он накинул мне на плечи… шаль. Но боги, что это была за шаль! Тончайший, почти невесомый шёлк, расписанный диковинными синими и золотыми цветами, которые будто светились изнутри. Она была такой красивой, такой немыслимо дорогой, что я испуганно отшатнулась, будто меня хотели обжечь раскалённым железом.

— Я не могу это принять, — прошептала я, оглядываясь по сторонам. — Она… она, наверное, стоит целое состояние. Больше, чем наш дом!

— Глупости, — рассмеялся он так легко, будто дарил мне не шаль, а полевой цветок. — Красота бесценна. А такая девушка, как вы, достойна самой лучшей оправы. Носите на здоровье и вспоминайте обо мне.

Он говорил, а я видела, как все вокруг пялятся на нас. На меня. На мою простую, сто раз стираную рубаху и эту роскошную, просто кричащую о богатстве шаль. Мне было ужасно неловко. Стыдно. Но в то же время… так приятно. Шаль была нежной, как лепесток розы, и пахла теми же дорогими и терпкими духами, что и сам Дмитрий.

«Ого! Какая тряпочка! — с восторгом пискнул Шишок, высунув любопытный нос из кармана. — Блестит! И мягкая! Хозяйка, давай в неё завернёмся и будем как гусеница в коконе! Очень уютно, наверное! А этот павлин-то не жадный, оказывается! Молодец, павлин! Спроси у него, может, у него и леденец для меня есть?»

Я не знала, что сказать, и только глупо теребила пальцами край этого невероятного подарка. И тут я почувствовала на себе ещё один взгляд. Совсем другой. Тяжёлый, пристальный, прожигающий насквозь. Я подняла глаза и увидела Фёдора.

Он стоял всего в нескольких шагах от нас, у лотка гончара, где продавали простые глиняные горшки. Он не хмурился, нет. Его лицо было абсолютно спокойным, словно высеченным из серого камня. Но смотрел он так, что у меня внутри всё похолодело. Он смотрел на Дмитрия, на сияющую шаль, на мои раскрасневшиеся щёки. И в его серых, как грозовое небо, глазах была такая вселенская тоска, что мне захотелось провалиться сквозь землю от стыда.

Дмитрий тоже его заметил. Он окинул Фёдора презрительным взглядом с ног до головы, от его грубых сапог до простых волос, скривил губы в усмешке и, будто нарочно, демонстративно положил мне руку на плечо.

— Ну что, прелестная Ната, может, позволите угостить вас медовым пряником? Вон у того торговца они просто восхитительны.

Я хотела отказаться, убежать, спрятаться, но не успела. Фёдор сделал шаг вперёд. Он молча подошёл к нам, и столичный купец рядом с ним сразу как-то съёжился, побледнел и потерял весь свой напускной лоск, став похожим на общипанного петуха.

Охотник даже не удостоил Дмитрия взглядом. Он посмотрел прямо на меня, в самые глаза.

— Это тебе, — глухо, но как-то очень по-доброму сказал он и протянул мне свою огромную, мозолистую ладонь.

На его ладони лежала маленькая деревянная фигурка. Птичка. Она была вырезана так искусно, с такой любовью, что казалась живой. Каждое крохотное пёрышко, каждый изгиб крыла — всё было сделано с невероятным терпением и теплом. Дерево было гладким, отполированным до блеска, и пахло лесом после дождя.

Я замерла, перестав дышать. В одной руке я сжимала холодный, скользкий и чужой шёлк дорогой шали, а в другую мне предлагали взять эту простую, но такую настоящую, такую… родную деревянную птичку.

«Птичка! — удивлённо и восторженно прошептал Шишок. — Она почти как я, только с крыльями! И не ворчит, наверное. Интересно, а она умеет летать? Хозяйка, бери скорее! Будет у меня подружка! Мы будем с ней разговаривать! Я ей всё-всё расскажу!»

Дрожащей рукой я взяла птичку. Её тепло тут же согрело мои озябшие пальцы. Я подняла глаза на Фёдора. Он смотрел на меня, и в его взгляде было столько всего — и нежность, и горечь, и какая-то отчаянная, робкая надежда.

Дмитрий громко фыркнул, нарушая тишину.

— Какая прелестная безделушка. Уверен, в столице за неё дали бы целых три медяка на рынке для бедняков.

Фёдор медленно, очень медленно повернул к нему голову. И я увидела, как в его спокойных серых глазах вспыхнул опасный стальной огонёк.

* * *

Я стояла, как дура, посреди галдящей ярмарочной площади, зажатая между двумя мужчинами, которые были похожи друг на друга, как день и ночь. С одной стороны — Дмитрий, яркий, как павлин, и пахнущий дорогими духами. С другой — Фёдор, молчаливый, как скала, и пахнущий лесом и свободой. В одной руке я сжимала холодный, скользкий шёлк роскошной шали, в другой — тёплое, живое дерево птички. А в голове у меня творился такой кавардак, что хотелось просто сесть на землю и разреветься.

— Ну что, прелестная Ната, — нарушил тишину Дмитрий, демонстративно игнорируя Фёдора и снова одаривая меня своей самой обворожительной улыбкой. — Ярмарка в самом разгаре! Позвольте мне показать вам самые интересные лавки. Говорят, тут есть заезжий фокусник, который превращает воду в вино. Уверен, вам понравится.

Он протянул мне руку, ожидая, что я вложу в неё свою. Но я не успела.

— Пойдём, — глухо сказал Фёдор, стоявший с другой стороны. Он не предлагал, не спрашивал. Он просто констатировал факт. И смотрел на меня так, что отказать ему было совершенно невозможно.

Я замерла, переводя растерянный взгляд с одного на другого. Что мне делать? Уйти с Фёдором — значит, смертельно обидеть Дмитрия, который был так щедр и любезен. Но остаться с Дмитрием — значило предать это робкое, едва зародившееся чувство, которое тянуло меня к хмурому охотнику. Мой мозг, привыкший к логике, впал в ступор.

«Ой, как неудобно получилось! — засуетился у меня в голове Шишок. Он явно чувствовал моё напряжение. — Оба хотят с тобой гулять! А ты одна! Это нечестно! Надо что-то делать! Так, слушай мой гениальный план: сначала мы идём с павлином, он нам покупает леденец. Потом мы идём с хмурым дядей, он нас защищает от хулиганов. А потом снова с павлином! Он нам покупает пирожок! Идеально! Все довольны, а мы — сыты!»

План Шишка был, как обычно, гениален в своей простоте и чудовищен в своей сути. Но ничего лучше я придумать не могла.

— Я… я бы с удовольствием, — пролепетала я, обращаясь сразу к обоим и чувствуя себя последней идиоткой. — Мы можем… погулять все вместе?

Дмитрий скривился так, будто я предложила ему съесть дохлую крысу. Фёдор просто ещё больше нахмурился. Но отступать было некуда.

И начался самый кошмарный час в моей жизни.

Мы пошли по рядам. Это было похоже на какой-то абсурдный спектакль. Дмитрий шёл справа от меня, почти касаясь моего плеча, и без умолку болтал, сыпал шутками, от которых мне было не смешно, а неловко. Он то и дело останавливался, покупал мне то медовый пряник, то яркие бусы из крашеного дерева. Я отказывалась, но он просто всовывал мне это в руки со словами: «Не обижайте меня, прекрасная Ната, я же от чистого сердца!»

Фёдор шёл слева. Молча. Он вообще не произносил ни слова, только шагал рядом, заложив руки за спину, и смотрел прямо перед собой. Но я чувствовала его присутствие каждой клеточкой. От него исходило такое напряжение, что, казалось, воздух вокруг нас потрескивает, как перед грозой.

«Так, хозяйка, что-то пошло не так, — забеспокоился Шишок. — Хмурый дядя сейчас лопнет от злости, а павлин тебя скоро бусами задушит. Пора действовать! Нам нужен отвлекающий манёвр!»

Мы как раз проходили мимо клетки с гусями. Птицы вели себя мирно, щипали траву. И вдруг самый большой и жирный гусь, как по команде, вытянул шею, страшно зашипел и ущипнул Дмитрия за его роскошный бархатный зад.

— Ай! — взвизгнул столичный купец, подпрыгивая на месте. — Что за дьявольская птица!

Пока он тряс своим кафтаном и ругался с хозяином гусей, я оказалась рядом с Фёдором.

— Он тебя не обидел? — тихо спросил охотник, кивая в сторону всё ещё возмущавшегося Дмитрия.

— Нет, что ты, — я смущённо улыбнулась. — Он просто… очень настойчивый.

Мы пошли дальше, и на несколько минут я почувствовала облегчение. Мы молчали, но это было такое уютное, такое правильное молчание. Фёдор остановился у лотка с ножами и долго разглядывал один, с костяной ручкой. Я стояла рядом и просто смотрела на его сильные руки, на сосредоточенное выражение лица. И мне было так хорошо, так спокойно.

Но наше уединение длилось недолго. Нас догнал Дмитрий, всё ещё красный от негодования.

— Ну что, полюбовались на железки? — язвительно спросил он. — Уверен, это страшно увлекательно. А теперь пойдёмте смотреть на акробатов, это куда интереснее.

Он снова бесцеремонно взял меня под руку и потащил к центру площади, где уже собралась толпа.

«Опять он! Какой приставучий! — возмутился Шишок. — Ну ничего, у меня есть ещё план, как его спровадить! Сейчас мы ему устроим!»

На импровизированной сцене какой-то тощий парень жонглировал горящими факелами. И в тот момент, когда он подбросил их особенно высоко, один из факелов вдруг полетел не вверх, а в сторону. Прямо в лоток с глиняными горшками.

Раздался оглушительный звон! Горшки посыпались на землю, разбиваясь вдребезги. Толпа ахнула и шарахнулась в стороны. Началась паника.

— Осторожно! — крикнул Дмитрий и, вместо того чтобы прикрыть меня, сам спрятался за мою спину.

А вот Фёдор среагировал мгновенно. Он одним движением притянул меня к себе, закрывая своим мощным телом от летящих осколков, и почти вынес из обезумевшей толпы.

Когда всё стихло, я обнаружила, что стою, вжавшись в его грудь и вцепившись в его рубаху так, что побелели костяшки. А он крепко обнимает меня за плечи, и его сердце гулко стучит прямо у меня над ухом.

— Ты цела? — спросил он, заглядывая мне в глаза.

— Да, — прошептала я, чувствуя, что сейчас просто растаю в его руках.

Тут к нам подбежал растрёпанный Дмитрий.

— Какой ужас! Какое варварство! — причитал он. — Ната, вы не ушиблись? Я так за вас испугался!

Я отстранилась от Фёдора, чувствуя себя ужасно виноватой. Я стояла между ними, и оба смотрели на меня. Один — с беспокойством и нежностью. Другой — с испугом и эгоистичным облегчением. И в этот момент я поняла, что больше так не могу.

— Мне… мне нужно идти, — пробормотала я, не глядя ни на кого. — Аглая, наверное, уже волнуется.

И, не дожидаясь ответа, я просто развернулась и побежала. Я бежала, не разбирая дороги, расталкивая прохожих, прочь с этой дурацкой ярмарки, от этих дурацких подарков и от этих двух мужчин, которые разрывали меня на части.

Я влетела в тихую, прохладную лавку и прислонилась спиной к двери, пытаясь отдышаться. В одной руке была зажата деревянная птичка, в другой — шёлковая шаль.

«Ну вот, — удовлетворённо пропищал у меня в голове Шишок. — И погуляли, и развлеклись. А хмурый дядя всё-таки лучше. Он тебя спас. А павлин — трус. Зато у него есть леденцы. Сложный выбор. Очень сложный».

Я сползла по двери на пол и горько рассмеялась. Да, Шишок. Выбор был просто невыносимо сложным.