Глава 23

Габриэль

Прокручиваю ручку и толкаю полотно двери. Мы с Азраилом переступаем порог практически одновременно, и я непроизвольно хмурюсь.

Уныние — так называется этот круг. И да, он полностью отвечает своему названию. Тоска охватывает, но не от личных переживаний, а от окружающих нас видов. Пространство словно вымерло, кажется, что даже воздух здесь тяжелый, ощутимый.

Над нами висит серое небо, затянутое свинцовыми тучами. Вокруг голые, засохшие деревья, местами то ли с инеем, то ли с пеплом на ветвях. Бросаю взгляд на Аза, который напряженно оглядывает пространство. Он поворачивается ко мне, кивает, и мы синхронно делаем шаг вперед.

Всё вокруг выглядит зловеще. Земля выжжена и растрескавшаяся до такой степени, что кажется можно провалиться в любой момент. Замечаю боковым зрением движение, резко повернув голову. На одном из дальних деревьев, таком же сухом и мёртвом сидит безобразный стервятник. На земле, прямо под ним, из земли торчат кости какого-то животного, а чуть дальше человеческий череп. Меня передёргивает не столько от вида всего этого и вида самого стервятника, сколько от взгляда, которым от впивается в нас с Азом.

Чёрные глазницы, как и всё вокруг, хищно следят за каждым нашим движение. Мне кажется, что ещё немного и он вопьётся в нас не только взглядом, но и клювом. Растерзает нас, оставив здесь умирать, а потом будет лакомится тем, что от нас осталось.

Интересно, если он действительно нападёт на нас, я могу пострадать? Ведь я смертный, и если в этом мире с моим телом что-то случиться, то я просто не смогу попасть в другой.

— Они не тронут, — говорит Аз, разглядывая птицу.

Не задаю вопросов, просто киваю и продолжаю идти вперёд. В какой-то момент моргаю, и вот уже нет пустыря, по которому мы шли секунду назад. Нет деревьев и птиц. Теперь мы стоим посреди улицы, которую невозможно не узнать. Это мой город. Город из моего прошлого… С теми же домами и тротуарами, вымощенными камнем. С вывесками и ставнями на окнах. Только уюта и тепла здесь больше нет. Он словно опустел, вымер. Это место будто покинули сразу же после того, как умер я сам.

Передёргиваю плечами, пытаясь сбросить с себя чувства тревоги и страха, которые одолевают меня. Я словно в фильме ужасов, где из-за угла вот-вот должен выскочить монстр. И царящая вокруг тишина только подстёгивает моё разыгравшееся воображение.

— Не принимай на свой счёт то, что услышишь здесь, — словно в ответ на мои мысли, говорит Азраил.

— Ты знаешь, что нас ждёт? — спрашиваю, не поворачиваясь к нему.

Самое ужасное, что я не слышу даже звука собственных шагов. Если всё здесь вымерло, должно остаться элементарное эхо. Но в абсолютной тишине до моего слуха не долетает ни единого шума.

Где грешники и почему всё вокруг выглядит как заброшенная декорация. Разве так должно быть? На прошлом кругу всё было более… обобщённо, что ли. Даже не знаю, как это назвать. Обстановка и наряды присутствующих не были привязаны только к одной земной душе. Хотя я не могу быть в этом уверен. Возможно, обстановка была создана из воспоминаний одной из душ, попавших туда.

Но даже если и так, вопрос, где все, остаётся открытым. Этот круг не создан лично для меня, так почему я продолжаю оставаться здесь один?

— От Освальда и его «пыточных» можно ожидать чего угодно, — слышу ответ Азраила и напрягаюсь.

Во-первых, потому что, погрязнув в своих размышлениях, я уже и забыл, что жду ответа, а во-вторых, потому что голос ангела звучит не так, как я того ожидал.

Резко разворачиваюсь к нему и вижу, что он отстал. Поэтому мне показалось, что я слышу его голос, словно из-под толщи воды?

— Ты чего там копаешься? Давай быстрее! — кричу Азраилу.

Он прищуривается, оглядывая меня, словно ему известно то, чего я не вижу, и отвечает всё так же глухо:

— Иди вперед, Габ, я буду рядом. Не ориентируйся на меня. Я выйду отсюда в любом случае, но тебе нужно помнить о себе. И думать в первую очередь о том,каквыбраться.

По коже ползут мурашки, причиняющие дискомфорт. Тело напрягается, а голову сдавливает невидимым обручем боли. Слова Азраила меня не обнадеживают, только ещё больше пугают, потому что он ясно дал понять, что не помощник мне. По крайней мере на этом кругу. А это всего лишь второй!

Взъерошиваю волосы обеими руками и, выругавшись, иду дальше. И чем дальше я прохожу вглубь, тем более знакомой становится обстановка. Это, несомненно, время, в котором я родился. Несмотря на то, что на меня накатывает отчаяние, я отчасти рад оказаться здесь и увидеть всё ещё раз своими глазами. Воображение само дорисовывает картинки прошлого. Здесь была лавка булочника, а здесь жила Кесседи — она следила за нашим садом, недалеко отсюда, если повернуть направо, находится дом Кристиана. А если пройти вперед…

Мой особняк. Именно он виднеется вдали, величественно возвышаясь над городом. Боль подкатывает к горлу от увиденного, плечи непроизвольно опускаются вниз, словно я взвалил на себя неподъемный груз. Вокруг по-прежнему царит тишина, в воздухе витает холод и ощущение одиночества, но особняк кардинально отличается от той атмосферы, что господствует вокруг.

Там вдалеке, в окнах моего дома горит свет… В горле моментально пересыхает, и я не знаю, жажду ли увидеть хоть на мгновение, хоть так всю свою семью в сборе, или же боюсь разглядеть присутствие там кого-то чужого, постороннего, кто занял мой островок безопасности, создавая из него свою собственную крепость.

Ведомый каким-то непонятным чувством, иду вперед. Мне кажется, мне нечего опасаться. Да и сам этот круг… Разве что-то может быть сильнее того чувства, что одолевало меня почти двести лет, пока я слонялся по особняку в форме призрака? Уныние. Странный грех, как по мне, потому что каждый человек иногда впадает в отчаяние, жалеет себя или же испытывает апатию. У всех бывает сложное время, так что сразу приравнивать это ко греху?

Прохожу ворота и иду вдоль сада, оглядывая розы, которые цветут, несмотря на погоду. Белые бутоны тянутся к небу, будто умоляя тучи расступиться и даровать им немного солнечного света, совсем чуть-чуть, чтобы напитаться теплом.

Сердце сжимается, потому что именно таким был сад создала моя мама… Он был дорог мне в первоначальном виде, как же я скучаю по этому.

Прохожу к парадному входу, даже не догадываясь, как розы, которые остаются позади меня, скрючиваются, превращаясь в сухие ветки с обожжёнными, безжизненными бутонами. Иду, не обращая внимания больше ни на что, потому что мой взгляд прикован к свету внутри особняка. Там кипит жизнь, там кто-то есть.

Останавливаюсь перед дверью и уже заношу руку, чтобы открыть её, как пространство разрезает заливистый, хриплый, низкий смех. Внутри всё стягивается, леденея. Рука так и застывает в полёте, не дойдя до цели. На висках выступает пот, и мне сначала кажется, что это игра моего воображения, иллюзия, галлюцинация от долгого пребывания в подземном царстве. Но нет… Смех повторяется, и на меня, словно водопадом, обрушивается всё больше и больше звуков. Теперь я слышу шум за стенами дома, слышу музыку, которая звучит там, голоса, смех, звон бокалов, разговоры. Но отчётливее всех я улавливаю голос только одного человека.

Кристиан.

Захожу внутрь и застываю. Это действительно он. Стоит с бокалом в руке, такой счастливый, молодой, с улыбкой от уха до уха, глаза блестят весельем, волосы аккуратно уложены. Он стоит в костюме, заложив одну руку в карман брюк.

Не могу поверить тому, что вижу. Это настолько реалистично, что я чувствую влагу, которая скапливается в уголках глаз. Неужели я стал настолько сентиментальным.

Кристиан поворачивается в мою сторону, и я дёргаюсь. Как он отреагирует, когда увидит меня? Что он мне скажет? Что я могу ему сказать… Боже, надеюсь, это действительно исключительно плод моего воображения, это не мой Кристиан, потому что я не верю, что друг мог попасть в ад.

— Габриэль, дружище! — Он улыбается ещё шире, а я так и продолжаю стоять на месте, словно вкопанный. — Неужели ты наконец-то пришёл.