ГЛАВА 17

Барон Гортран Франклин Уэлч. Мой советник, мой брат по оружию, первый, кто признал меня, вернувшегося из лепрозория и похожего на ободранного больного пса. Первый, кто присягнул мне в верности и начал вместе со мной отстраивать Адор. Сейчас он стоял рядом со мной возле тела маленького Джека и смотрел как лекарь накрывает простыней покойного.

— Никаких следов насильственной смерти нет. Как нет следов воспаления, отравления или других признаков инфекции.

— И что это по-вашему значит?

Спросил я. Хотя и знал ответ. Тот самый в который верить не хотелось.

— Я не знаю, что вам сказать. Мы, люди науки, прагматичны и в высшие силы не верим. У всего есть начало и конец, есть причины для смерти их не может не быть. Но не все подвластно медицине.

— Мать утверждает, что ее сын был совершенно здоров и что это ведьма его убила. Ведьма с зелеными глазами и со змеёй на руке.

Я бросил взгляд на Гортрана.

— Я знаю, что они утверждают.

— Все ли знаешь? Люди не скажут тебе в глаза… а мне приносят слухи. Она выпивала его дыхание, тянула в себя и люди это видели.

— Бред! Люди видели, как она спасала ребенка. Она не выпивала его дыхание, а отдавала ему свое! Питер точно так же поступал, пытаясь вернуть к жизни полумертвых.

— Расскажи это толпе!

Гортран погладил густую соломенную бороду и устремил взгляд куда-то поверх тела ребенка.

— Я не собираюсь оправдываться перед толпой.

— Тебе придется. Они будут жаждать мести.

Я повернулся к лекарю.

— Напишешь заключение, что мальчишка был болен и умер.

Лекарь выпучил на меня свои карие глаза навыкате и стал похож еще больше на жабу так его прозывали за глаза. Доктор Жаба.

— Чем болен?

— Плевать чем. Придумай. Так чтоб выглядело правдоподобно. Чтоб они поверили.

— Но ведь мать и родня знают, что он не был болен и …

Я резко схватил лекаря за толстую потную шею и чуть приподнял вверх. Теперь его глаза грозили вывалиться из орбит.

— Ты врач ты понимаешь больше них. Я хочу, чтобы ты сказал то что я велю иначе у меня заболеешь ты сам. — Я склонился к его уху, — предполагаешь, как легко устранить тебя без следов насильственной смерти?

Врач отрицательно задергал головой.

— Ты не хочешь этого знать. Только от мысли об этом тебе станет больно. — я сдавил жирную шею еще сильнее, — я возьму кочергу, разогрею ее на огне так что она станет белого цвета, поставлю тебя раком, сдеру штаны с твоей толстой задницы и всажу в твое тело эту кочергу. Она сожжет все твои внутренности, а с виду ты будешь целехонек, как огурчик. И ни один лекарь не найдет чем ты был болен. В колдовстве я обвиню твою жену… или дочь, или их обеих. И они последуют на тот свет за тобой. Возможно, я так же прикажу сварить живьем вашего кота.

— Кота не надо, Морган. Кота-то за что? — серьезно сказал Гортран и в задумчивости покрутил в руках кочергу, перекидывая ее с одной ладони в другую. Я с трудом сдерживался чтобы не расхохотаться так как представлял, о чем мог думать Горртран в эту секунду.

— Ладно. Кота не трону. — снова посмотрел в выпученные глаза лекаря, — ну так как? Ты уже вспомнил какую болезнь обнаружил у мальчишки?

— Дааа, — тот быстро закивал кудрявой седой головой, — у него было острое воспаление кишечника.

— Вот и хорошо. Пиши свое заключение.

* * *

Мы с Гортраном вышли на улицу, и я подставил лицо прохладному воздуху. Наконец-то она настала эта вечерняя прохлада после полуденного зноя. У меня все еще дымилась кожа то ли от жары, то ли от того что я все еще оставался возбужденным до предела. Барон хлопнул меня по спине:

— Они ему не поверят. Ты сегодня собрался казнить несчастную женщину, потерявшую сына и сошедшую с ума от горя.

— Ни черта подобного. Я сегодня собрался казнить толпу чокнутых безумцев, спаливших мою конюшню.

— Нет, ты собрался наказать толпу, посмевшую тронуть ЕЕ. Если бы там не было тебя она бы сегодня сгорела вместе с конюшней.

Да. Черт его раздери, он был прав. Она бы сегодня сгорела вместе с конюшней и при мысли об этом у меня начинало выворачивать внутренности. Посмотрел в светлые глаза Гортрана и он не отвел взгляд так же пронзительно глядя на меня.

— Тогда я спалил бы всю деревню и посадил на кол каждого, кто был бы причастен к смерти Элизабет.

— Элизабет… называешь ее всегда по имени… Блэр. Она чертовая Блэр, Морган. Ты понимаешь, что это безумие?

— Понимаю.

— И продолжаешь этому безумию потакать.

— Оно сильнее меня.

— Когда-нибудь эта ведьма Блэр сведет тебя в могилу.

Я мрачно усмехнулся.

— Я туда отправлюсь только вместе с ней.

Он был прав. Это безумие, и я желал проклятую Блэр сильнее всего. Сильнее власти, сильнее золота, сильнее каких-либо других благ. Мне было уже совершенно плевать на то чья она дочь, плевать, на то, что из-за нее я собирался казнить около десятка крестьян. И нет, их вина не в том, что они спалили мою конюшню, а в том, что желали ЕЙ смерти. Посягнули на мое.

И на самом деле я не знал от чего умер пацан. Нет, я не верил во всякую ересь про ведьм, но я думал о том, что она могла допустить ошибку. Женщина слишком глупа, чтоб быть лекарем, и эта дура провоцирует их… провоцирует считать себя ведьмой. Гортран прав. Как же он прав. Я обязан был сжечь Элизабет еще там на площади. Обязан своему народу, обязан каждому младенцу убиенному Антуаном. Обязан своей матери, сестре и брату.

А я… я просто жду собственной свадьбы и совершенно не затем, чтобы отметить это прекрасное и знаменательное событие единения двух государств. Вовсе нет. Я жажду этого дня, чтобы наконец-то взять свою оллу. Уложить ее в постель и отыметь. Грязно, жестко, извращенно предъявить на нее свои права. И все это проклятие с первого взгляда. Увидел и в эту же секунду отравился ею. Стоит только подумать о ней и весь контроль к дьяволу. Похоть накрывает адская, сумасшедшая. Тело ее, губы, кожа, волосы. Все с ума сводит. И глаза эти дьявольские. Свое отражение в них вижу и сатанею. Ни одна из моих шлюх и любовниц не доводила меня до состояния озверевшего хищника, готового выть и стонать от вожделения.

Сколько раз я кончал себе в ладонь, кончал на простыни, кончал на тела своих любовниц с мыслями о ней. Бессчётное количество раз.

И уже этой ночью я узнаю, что значит испытать оргазм с ней. По-настоящему. Внутри ее тела. Возьму ее… О, дьявол, как же я этого хотел. Пусть насильно, пусть видя ее ненависть и презрение. На все плевать. Я дошел до той точки невозврата, когда это не имело никакого значения. Хотя никогда в своей жизни не брал женщину силой. С ней я ощущал себя диким зверем, сорвавшимся с цепи.

Каждая эмоция страшнее другой, ядовитей, острее. Надо у Питера зелье взять, чтоб не понесла она от меня… Чтоб надолго. Чтоб моя до бесконечности.

— Задумался?

Да, каждый раз, когда мысли уносились к ней я забывал где, нахожусь. И сейчас забыл.

— Когда-нибудь они узнают кто она и устроят апокалипсис.

— Не узнают если никто болтать не станет.

— Думаешь никто не заметит цвет ее глаз? Не заметит змею на ее руке?

— Она научится управлять этим. Ее отец говорил…

— Ты себя слышишь? Ты находишь кучу причин, находишь оправдания. Да что угодно. Эта женщина сводит тебя с ума. Люди будут недовольны казнью. Придумай другое наказание.

— Меня должно это волновать?

— Должно. Сейчас не время для мятежей и всплеска ненависти. Карл и так бесится из-за Блэра. Ты собираешься делиться с Его Величеством?

— С чего бы? Это моя добыча. Я победил и Блэр мой трофей.

— А я слышал Антуан пообещал Карлу часть прибыли с рудников.

— А мне какое дело? Я не Антуан. И я победил. Я же не претендовал на Варсар, который захватил король в прошлом году. Хотя Варсар граничит с моими землями с Юга и пятьдесят лет назад. Варсаровцы отхватили кусок гор со стороны реки, гор, принадлежащих Адору.

Гортран осмотрелся по сторонам и снова посмотрел на меня.

— Такие речи чреваты.

— Чем?

— Даже у листьев есть уши. Донесут Карлу, что ты говорил и…

— И что? Ты считаешь я боюсь его?

— А должен бы. Карл не так добр, как тебе кажется.

— Карл принял меня, вернул мне власть и земли.

— Пока ты был его союзником и не брал то, что он считал своим.

Я резко повернулся к Гортрану и тот от неожиданности отпрянул назад. Мне всегда льстило, что несмотря на тесную дружбу даже в его глазах иногда читался страх. С тех пор как я вернулся из лепрозория. Меня многие боялись. Считалось что оттуда выходят только мертвые… но я был живее всех живых. А люди всегда боятся того, что не понимают.

— И что ты предлагаешь, мой умный советник?

— Уничтожить ведьму, отдать Блэр Карлу или поделить его пополам. Найти себе другую оллу и жить припеваючи.

— Запомни, Гортран, запомни раз и навсегда. Я. Никому. Ничего. Своего. Не. Отдам. ОНА МОЯ! БЛЭР МОЙ! И если надо будет я заставлю Карла это признать.

— Угу… Если у тебя останется преданный тебе народ, согласный заставить Карла это признать. Такими казнями ты добьешься только ненависти. Не пойму только одного неужели она стоит того, чтоб за нее умирали люди?

Стоит! Да! Черт возьми для меня стоит. И будут умирать. Каждый, кто посмеет на нее посягнуть, угрожать или обидеть ее. Пока я не решил иначе и не отдал подобного приказа.

— Люди умирали и за меньшую провинность. Эти крестьяне сожгли мои конюшни. И их ожидает смерть… Но я пощажу мать ребенка. Так уж и быть.

— И совершишь ошибку.

— Я сказал! Так тому и быть! И не смей мне перечить! Знай свое место Гортран!

— Раньше мое место было не у твоих ног, а рядом с тобой. Но с тех пор как эта сучка Блэр появилась здесь…

Я схватил его за шиворот и впечатал в каменную стену. Глаза Гортрана вспыхнули, и я увидел, как там на дне зрачков отразился страх. Вот так мне нравится больше. Чтоб не зарывались.

— У меня нет друзей, Гортран. На самом деле и никогда не было. Я подпустил тебя достаточно близко, не заставляй меня пожалеть об этом.

— Я всего лишь не льщу тебе и говорю правду в глаза.

— Именно поэтому ты все еще жив.

Когда я проводил его глазами и звук его шагов стих на лестнице я щелкнул пальцами и из-за занавеси показался силуэт слуги.

— Приведи мою оллу. Скажи Чарльзу пусть ей наденут мешок на голову и скажут, что сегодня она идет на казнь.

— Нееет, это ошибка. Он не мог вам этого приказать. Это ложь!

Я вырывалась из цепких лап стражников пока Чарльз не замахнулся, и я не сжалась в комок, закрывая лицо. Первый инстинкт. Не знаю почему люди так устроены и закрывают именно лицо, не сердце, не живот. Как будто если их убьют само лицо будет иметь значение. Какие идиотские мысли. Меня тащат снова на площадь, а я думаю о такой ерунде.

— Наденьте ей мешок на голову.

Это прозвучало ужаснее, чем само известие о казни.

— Зачем? Чего я не должна видеть? Кому и что я могу рассказать? Вы все здесь сумасшедшие!

Мне натянули на голову мешок и от мерзкого запаха гнили и ужаса захотелось громко вопить, но я понимала насколько это бесполезно. Никто меня не освободит. Все эти фанатики слишком преданы своему лорду и я для них всего лишь его очередная забава. И сейчас, когда они считают, что он уже достаточно наигрался меня может ударить любой из его плебеев.

Быстро перебирая ногами, но не доставая до пола я почувствовала, как меня буквально вынесли из здания. Все тело обдало прохладным воздухом к вечеру жара спала и начал дуть северный ветер. При мысли о севере грудь сжала тоска. Как будто я скучала по тому чего вовсе не знала. По Блэру. Перед глазами пронеслись заснеженные деревни и замок со шпилями на вершине утеса. Наверное, это мое богатое воображение.

Меня оставили стоять на улице. Придерживая под руки и не снимая с головы мешка. Я слышала вопли толпы, слышала крики несчастных, которых вначале пороли, а потом повесили на площади, но громче всех голосила мать мальчика, которого кто-то убил … и это была точно не я. Но от слов этой женщины волосы становились дыбом и замирало сердце:

— Как же так? В чем повинен мой муж и брат! Кааак! Я сына потеряла! Ведьма его убила! Ведьмаааааа! Она в конюшне была. Космы рыжеватые, дьяволица тело порочное, лицо ангельское. Не бывает красоты такой у людей! Тварь она. Из тьмы пришла к нам! Она с сына моего душу выпила. Все мы видели. Дух его себе забрала и больше он не очнулся! Люди добрые! Что ж это делается! Как так? Не надо меня щадить! На виселицу хочу! К ним хочууууу!

Мне хотелось закрыть уши руками. Но я не могла мне их выкрутили за спину и так, и держали меня, чтоб слышала, чтоб понимала, что происходит. А потом опять подхватили под руки и потащили. Я упиралась. Кричала, пыталась вырваться, но все бесполезно и когда меня снова втащили в помещение я от страха тряслась, как в лихорадке. Наверное, тянут в пыточную, чтоб перед смертью пытать. Мое воспаленное воображение рисовало самые разные картинки, одна страшнее другой, но меньше всего я ожидала оказаться в комнате полуголого герцога. С меня сдёрнули мешок и нагнули в вынужденном реверансе, толкнули на пол так, чтоб распласталась униженная у его ног.

Моргана одевали портные и невысокий мужчина в кудрявом парике с голубыми бантами на темно-синем камзоле и атласной подушкой с булавками в руках. Месье дизайнер. Типа нашего Юдашкина… но скорее похож на Зверева. Да, определенно похож и очень сильно отдает голубизной. Что не удивительно для этой профессии. В голове почему-то прозвучало «Голубая луна… голубая» голосом Бори Моисеева. Совсем не кстати и не к месту. Почему-то именно здесь мне постоянно на ум приходили дурацкие песни. Наверное, потому что я вечно слушала музыку дома. Я можно сказать с ней вставала и ложилась спать. Но не такую, черт возьми, и не в такой ситуации, когда самой подходящей был бы Реквием. Но у меня вдруг проснулось чувство юмора. Определенно очень черного цвета. Мне не было смешно, мне периодически хотелось сдохнуть, но в то же время я дико боялась казни и пыток. Но больше всего мне хотелось оказаться в своем мире и в своей реальности.

— Я бы добавил серебристые запонки на манжеты, — сказал Зверев (теперь я его буду называть именно так, если сегодня не умру) и посмотрев в мою сторону брезгливо поморщился.

— Нет. Давайте что-то попроще. Не путай меня со своими любовниками, Лу.

Я еще ничего не понимала, обескураженная, растерянная стояла перед ним в измазанном платье, с торчащими в разные стороны волосами, провонявшаяся запахом мешка с гнилой картошкой и навоза. Портные сняли с Моргана рубашку, и я судорожно сглотнула слюну. Ламберт стоял ко мне спиной, обнаженный до пояса, он смотрел на себя в зеркало, а потом перевел взгляд на меня. Герцог повел плечами и под бронзовой кожей вздулись рисунком мышцы. Сильная спина, натренированная. Совершенно не спина вельможи. Разве он не должен быть холенным, изнеженным, как все богачи были в то время. Но я видела спортивное тело, привыкшее к тренировкам, тело с многочисленными шрамами, и я могла лишь предположить, что это следы от лезвия ножа и сабли или меча. Я не могла оторвать глаз от этой красоты и ловила себя на порочном желании коснуться этой спины руками, ощутить какие они наощупь его мышцы. Провести по ним ногтями, чтобы оставить кровавые следы. Но герцог отвлек меня от моих порочных мыслей, выдернул быстро и жестко.

— Мальчик умер по неизвестной причине. Его тело лежит в молельне и ожидает погребения. Мать сможет похоронить его завтра утром.

Сказал он и приподнял руки, позволяя портным надеть на него белоснежно-жемчужную рубашку с кружевами на рукавах и воротнике. Его длинные темно-каштановые волосы контрастировали с тканью, а смуглая грудь в распахнутом вороте привлекала взгляд своей гладкостью. На кожаном шнурке висел какой-то талисман, но я не могла его разглядеть издалека.

— Если бы мне дали осмотреть тело, то я бы сказала по какой.

— И кто бы тебе поверил? Сброд на площади? Суд присяжных? Кто?

— Например вы…

Усмехнулся уголком рта.

— Тебе важно, чтоб я поверил?

— Нет. Мне важно, чтоб меня не обвиняли в том, чего я не совершала и знали правду.

— Мне достаточно того, что я уже о вас знаю, поверьте. И ваше желание осматривать труп ребенка по меньшей мере странное.

— Меня сегодня казнят?

Он не ответил. Пока портные застегивали на нем рубашку, а Зверев ходил кругами и рассматривал каждую складку мы смотрели друг на друга через зеркало.

— Обождите за дверью! — скомандовал он и уже через секунду в комнате кроме нас никого не было.

Герцог недавно принял душ и его волосы были слегка влажными, их часть собрали сзади, приоткрыв виски и уши, и закололи заколкой. Я опустила взгляд ниже к широким плечам, к тонкой талии и узким бедрам стянутым белыми штанами, заправленными в высокие белые сапоги. Во всем этом каком-то вычурном великолепии он ни на грамм не выглядел менее мужественным. От него исходил дичайший аромат тестостерона и от созерцания его божественной фигуры у меня кипел в венах адреналин. Почему все вот так? Почему я не начала его ненавидеть, презирать, бояться в конце концов так чтоб не думать о красоте, не жаждать объятий, не захлебываться похотью. Я ведь знаю какое он чудовище и продолжаю хотеть его. Больная на всю голову, ненормальная идиотка.

— Тебя непременно казнят, — спокойно сказал он и поправил кружева на воротнике. — но не сегодня.

Не могу сказать, что я почувствовала облегчение.

— Ожидание смерти намного хуже самой смерти.

— А кто сказал, что тебя здесь ожидает праздник и счастье?

Обернулся ко мне и буквально стряхнул с себя одного из портных и тот чуть не упал на пол, но тут же схватил серебристый камзол и вместе со вторым помощником надел на герцога.

— А сейчас ты примешь ванну, переоденешься и выйдешь к гостям. Сегодня моя свадьба, Элизабет, и ты, как ни странно входишь в число моих гостей. Конечно, тебя нет в списках, — он снова стряхнул портного и мне на секунду показалось, что тот повиснет у него на руке, как блоха, — но я хочу, чтоб ты присутствовала на церемонии.

— Зачем? — тихо спросила я, ощущая какую-то обрученную тоску от мысли, что он и в самом деле женится. Как будто только что узнала о свадьбе Миши.

— Не могу отказать себе в удовольствии. Ведь ты могла быть моей невестой… а сейчас ты всего лишь НИКТО. И ночью станешь моей оллой.

Потом подошел ко мне и взял меня за подбородок.

— Те люди казнены без возможности говорить. Никто не знает о какой ведьме идет речь. Сегодня тебе повезло, графиня Блэр.

— Я в этом не уверена.

Серые глаза герцога стали графитового цвета.

— Еще не поздно все исправить и взойти на виселицу. Стоит только озвучить свое желание, миледи.

Я отпрянула назад, а он сдавил мое запястье.

— Ну! Произнеси это вслух, маленькая ведьма Блэр, и я воплощу твои фантазии о смерти.

— Вы делаете мне больно.

— Поверь, я еще даже не начинал делать тебе больно!

Ламберт хлопнул в ладоши и в дверях показалось лицо Зверева.

— Лу, я хочу, чтоб эта женщина была этим вечером великолепна. Одень ее на мой вкус. Так чтоб всем хотелось ее отыметь… — потом наклонился ко мне, — а отымею только я.