Глава 20

Мне становится жарко.

Хотя поленья в камине уже тлеют, а не горят ярким пламенем, распространяя жар по комнате, я вся горю. Пылает мое лицо, с которого не сводит взгляда почти-бывший-муж, и грудь, за которой усиленно стучит сердце. Лоб покрывается испариной, и я неловко стираю ее рукавом толстовки. Протираю нос, кожу над верхней губой и, в конце концов, сдаюсь – стягиваю с себя утепленное худи, оставаясь в одном бюстье.

Понимаю, что в жар меня бросило не из-за того, как нагрелся дом, а из-за чересчур красочного рассказа Миши. Я будто окунулась в кратер вулкана и сразу с головой. Это не мои воспоминания, но я улавливаю себя в них. Мне так хочется вспомнить всё, узнать, что я чувствовала в тот момент, а не просто догадываться, видя себя глазами и эмоциями мужчины, что от напряжения в висках начинает стучать.

– Странно ничего не помнить, – прерываю затянувшуюся между нами тишину.

– Наверняка, – Миша берет мою руку в свою, мягко сжимая. Его сухая и немного шершавая ладонь на удивление нежна, а мы сидим очень близко. Пульс бьет ушах.

– Хотя есть плюсы, да? – заглядываю в его серые глаза. – Например, не помнить и плохое.

– Плохого было не так уж и много, – тихо врет муж.

– Мы почти в разводе, – напоминаю с иронией. – Больше, чем хорошего.

Миша молчит, гипнотизируя наши сплетенные руки. Гладит большим пальцем мое запястье, посылая электричество вверх по коже.

– Я расскажу тебе только хорошее, – так тихо, что мне приходится наклониться ближе, шепчет он.

– Лучше покажи, – прошу, обхватывая его лицо свободной ладонью. Колючая борода усиливает покалывание в теле. – Покажи, что кое-что хорошее было, – подаюсь вперед и прижимаюсь к его губам.

Он не отвечает, упрямо не позволяя своим губам открыться навстречу мне. Только сильнее стискивает руку в своей ладони и отстраняется.

– Это все запутает, – едва слышно объясняет он.

Мне нравится смотреть на него сейчас: на то, как черный зрачок поглощает светлую радужку, как движется кадык на мужской шее, когда он тяжело сглатывает. Почему же сопротивляется?

– Не меня. Я чистый лист и меня можно заполнить с нуля, – максимально двусмысленно говорю я, подбираясь ближе к его коленям.

– Но, когда ты вспомнишь… – сопротивляется он.

– То я вспомню и это, – кладу ладони на его джинсы и веду вверх. – И то, какой ты заботливый, и то, какой благородный, – тянусь к его губам и едва касаюсь их.

Провожу языком по сомкнутым губам мужа и оставляю поцелуй в уголке его рта. Борода колет, но мне это даже нравится. Обостряет ощущения. Обхватываю лицо мужа ладонями и придвигаюсь ближе, забираясь к нему на колени. Смотрю в затянутые тьмой глаза, пока он не сдается: сжимает своими сильными ладонями мою талию и сминает губы – неистово и очень горячо. С тихим грудным стоном.

По телу пробегает знакомая дрожь предвкушения, она охватывает позвонки и кончики пальцев, все еще впаянные в колючие щеки Миши. Я сжимаю его так сильно, что кажется, причиняю боль, но я не знаю другого способа показать, как мне мало того, что он дает. Убираю руки на его шею и обхватываю двумя ладонями так, что под большими пальцами громко бьется пульс. Дай мне больше, боже.

Я валю его на спину и нависаю сверху. От неожиданности из его рта вырывается сдавленный выдох, а ладони крепче сжимаются на моей талии. Да, вот так. Наклоняюсь ниже, пока мои волосы не завешивают наши лица яркой ширмой, и в этом маленьком мире, окрашенном в розовый цвет, остаются только наши глаза в глаза. Я изучаю пальцами его скулы, нос, вечно хмурые брови. Едва касаюсь подушечкой его рта, как он обхватывает палец губами и прикусывает. Я не могу сдержать стон удовольствия. Он такой… просто до сумасшествия темпераментный.

Темная заросшая лошадка.

Руки Миши скользят по оголенной коже, пока одна не зарывается в мои волосы. Я подаюсь вперед, крепче прижимаясь к крепкому торсу и накрываю его дерзкий рот своим. Как же он целует. Как опьяняюще сладко, как до слабости в коленях чувственно. Как крепко держит меня в своих руках, словно пойманную дикую птицу.

– Маруся, – жарко шепчет мне в щеку, перебираясь губами вниз. – Маруся, – на выдохе.

Черт, весь кайф ломает. Упираю руку ему в грудь и немного отстраняюсь. Он смотрит на меня полным тьмы взглядом, с трудом переводя дыхание.

– У меня есть просьба, – мурлычу я. – Не называй меня больше так.

– Но ты… – я зажимаю ему рот ладонью, не давая продолжить.

– А сейчас мне не нравится. Мы же начинаем сначала?

Миша прикрывает глаза, безмолвно соглашаясь, я убираю руку.

– Хорошо, – едва слышно шепчет он. Перемещает ладонь с моего затылка к лицу и заводит несколько прядей за ухо. – Мармеладка.

Это ужасно по́шло и совершенно по-дурацки, но почему-то срывает невидимый тумблер во мне, распаляя до предела. В этом его едва уловимом жесте, в этом приторно-сладком обращении чувств больше, чем в любом самом горячем греке, которого я знала. И это ужасно возбуждает.

Наши движения совершенно сумбурны: руки и ноги путаются друг в друге, одежда летит в камин, чуть не поджигая весь дом. Мы валимся на пресловутую шкуру медведя, еще час назад ненавистную – сейчас лучшее место на земле. Одежда спасена, но спастись от возгорания самой – задача невыполнимая. Горит каждый нерв, каждый участок кожи, которому достаются поцелуи.

Плечи, грудь и живот. Миша доходит до самого низа и останавливается возле шрама от аппендицита. Доктор-коновал разрезал четырнадцатилетнюю девчонку без всякого сострадания, поэтому даже спустя годы это выглядит ужасно. Давно собиралась спрятать его под умелой чернильной лозой, но все не решалась. Мало кто из мужчин уделял ей внимания, но сейчас Миша на удивление сосредоточен. Обводит края дрожащими пальцами и поднимает на меня странный взгляд.

Что? Что такого он там увидел?

Его глаза горят ярче пламени камина, когда он смотрит на меня, поглаживая шрам на животе. Косой и длинный, словно мне пересаживали жизненно важные органы, а не вытягивали какой-то вшивый аппендицит. Хорошо затянувшаяся и все же уродская белая полоса на пол живота. Но во взгляде Миши нет отвращения, только странный огонь. Может, сзади все же разгорелся пожар, который отражается сейчас в этих темных зрачках, поглотивших туманную радужку?

Я оглядываюсь, чтобы убедиться: нет. Это пылает внутри него.

Муж – бывший, настоящий, с которого хочется снять все эти запутывающие ярлыки – снова опускается вниз с поцелуями. На этот раз не жадными и колючими, а наполненными такой нежностью, что меня всю выгибает. Он касается кожи едва-едва, опаляя мокрые следы теплым дыханием, а затем начинает снова: медленно, чувственно, словно боготворя.

Я наблюдаю за его склонившейся головой из-под опущенных век и задыхаюсь. Каждое касание – сжатие легких до предела. Каждое тихое слово – остановка сердечной мышцы.

“Красивая”

“Какая же красива”

“Спасибо”

Меня скручивает от странных слов благодарности, я раскалена до такого предела, что почти готова расплакаться, когда жесткие ладони опускаются ниже и подцепляют кружевную ткань. Легкая вискоза ощущается драпом, сдирающим нежную кожу – вот настолько пылает тело.

Я приподнимаю бедра, чтобы помочь Мише, не растягивать пытку. Его поцелуи опускаются ниже, раскаленные губы касаются косточки на бедре, заставляя почти кричать, а пальцы…

– Мама! – не удерживаю тихого выкрика и распахиваю глаза.

Боже, боже, боже. Поворачиваю голову, желая заглушить крики в шкуре трофейного медведя, и натыкаюсь на любопытный взгляд.

– Миша, – шепчу я, ища его голову рукой. – Миша! – запускаю пальцы в жесткие волосы, чтобы оторвать от себя. – Он смотрит, – приподнимаюсь на локтях, пытаясь перевести дух, дыхание, вернуться из астрала в свое бренное возбужденное тело.

Потому что Марсель не спит. Не кричит, сидит в автокресле и просто смотрит с высоты дивана на двух полуголых родителей своими круглыми глазами-бусинками. Черт.

Мой ласковый йети поднимает затуманенный взор на меня, еще не придя в эту реальность. Через мгновение тьма в его взгляде рассеивается, и он поворачивается туда, откуда на нас смотрит сын. И Какао. Собаки, оказываются, тоже любители подглядывать.

Протяжный выдох и тихий смех гасит мой живот, куда падает голова мужа.

Я падаю на спину и прикрываю лицо сгибом локтя. Тело все еще трясет от накопившейся и нерастраченной энергии. Если такое происходит все время – понятно, почему наш брак пошел под откос. От воздержания! Марсель – лучшее средство охраны маминой чести. И жесткого целибата у нее же.

Миша подтягивается выше и ложится рядом со мной, кладя руку мне на подрагивающий живот. Его возбуждение так же явно, как и мое, упирается мне в ногу и вызывает новый поток раздражения, потому что я очень, очень хочу изучить все, что йети-муж от меня прячет. Но заниматься этим при ребенке… странно даже для такой не принципиальной женщины, как я.

– Он еще ничего не понимает, – опаляет дыханием чувствительное ухо Миша. Его пальцы все еще обводят шрам по краям, словно обрисовывая его или боясь причинить дискомфорт.

– Ты предлагаешь?.. – я разворачиваюсь к нему лицом и упираюсь носом в небритую щеку. Его густой мужской запах забирается в ноздри и тело снова затапливает волна желания.

– Нет, просто если ты волнуешься, что он это запомнит… Не запомнит.

Я издаю совершенно жалобный стон. Не запомнит. Понятно. А что делать с неутомимым желанием? Как же унять теперь это невыносимое покалывание в каждой клетке, как утолить жажду, которую так умело возвел до максимума в моем теле этот мужчина?

– Но мы же продолжим? – прикусываю колючий подбородок.

– Вечером, – обещает муж.

Миша перекатывается на другой бок и тянется за футболкой и моими штанами.

– Кажется, вселенная подает знаки, что пора сменить одежду, – хмыкает он, разворачивая ко мне опаленную горловину. Мы были очень эмоциональны.

Я нехотя поднимаюсь на ноги и натягиваю штаны. Пристальный взгляд Миши снова приклеивается к шраму, и я неловко прикрываю его рукой, ища толстовку. Я не стесняюсь этого огреха своей кожи, но такое внимание к нему все равно смущает. Зачем он так? Разве нет негласного правила не смотреть на уродство напрямую и делать вид, что упорно его не замечаешь? Все мои партнеры именно так и поступали, за что моя самооценка весьма им благодарна.

– Не надо, – глухо говорит Миша, все еще сидя у моих ног. – Он тебя только красит, – убирает мою руку и снова целует, на этот раз смотря прямо мне в глаза.

Новый поток жара окатывает низ живота, стекая до самых кончиков пальцев ног. Дикий секс, а не мужчина. И как я сразу не разглядела?

Даже не пытаюсь скрыть улыбку, когда натягиваю худи и вынимаю Марса из автокресла.

– Ну что, красавчик, понравилось представление? – спрашиваю у агукающего человека. Судя по тому, что он не стал орать, как бешеный, едва открыл глаза – представление было завораживающим. Лучше дурацких мультиков по ТВ. Но повторять не будем.

– Посмотри подгузник, я пока разведу ему кашу, – уже собранный, хоть и все еще обнаженный по пояс, говорит муж.

Он проходит мимо, оставляя поцелуй на моей макушке и быстро поднимается по лестнице на второй этаж. Смотрю вслед удаляющейся спине и ловлю себя на мысли о глупом чувстве, сродни счастью. Впервые за все эти безумные дни, даже не дойдя до финальной и моей излюбленной части отношений, я испытываю что-то сродни удовольствия. Мне нравится мужчина, который рядом со мной, нравится смешной ребенок на моих руках и даже собака с умными глазами у ног. И дом этот нравится, и то, что готовит сегодняшний вечер тоже. Очень. Предвкушение всё только усиливает.

– Ну что, Марс, где там наши подгузники?