Глава 19

Лидия

Подъезжаем к проходной санатория, выскакиваю из машины, бегу к двери, и тут же мне навстречу выходит мой Женька!

– Сынок! Женя… Господи!

Бросаюсь к нему, обнимаю, реву, чувствую невероятной облегчение.

– Женя, что случилось, ты почему тут? – Только сейчас понимаю, что сын напряженный, взъерошенный какой-то и не обнимает меня в ответ. – Что случилось?

– Мам, это правда, что из-за тебя отец ногу потерял?

– Что?

Слова Жени для меня как ушат ледяной воды.

– Это… это он тебе сказал?

– Нет, не он. Его бы я слушать не стал.

– А кто?

– Так… Скажи просто.

– Нет, это ты скажи, кто такими словами разбрасывается?

– Это, что ли, твой генерал?

Миронов вылезает из машины, Женя смотрит с презрением, а я не пойму, что с моим ребенком стало. Кто его так накрутил?

Разумеется, “уши” бывшего отовсюду торчат, но если Женя сказал, что это не он… Кто тогда? Как это произошло?

– Добрый вечер, молодой человек. Лида, познакомишь нас?

– Да, конечно. Мой сын, Евгений, Женя… А это…

– Знаю, генерал Миронов, да? Тот самый Халк, из-за которого мать чуть не погибла?

Господи, последний человек, от которого я ждала этих слов – мой Женя! И вообще, он у меня не такой. Он мягкий, добрый, чуткий. Он никогда ни словом, ни делом не обидел меня! Он у меня всегда был настоящий мужчина, а тут…

– Да, тот самый Халк, ты прав, парень. И да, видимо, из-за меня чуть не погибла…

– Сынок, всё было не так…

– Погоди, Лида. Женщине за себя оправдываться никогда не позволял, сам за свои проступки отвечу, только вот не здесь мы будем говорить. Садись в машину.

– А что вы мне “тыкаете”? Я вам давал повод?

– Женя!

У меня холодок ползет по позвоночнику, никогда не думала, что у сына вот так проявятся подлые гены его отца!

– Евгений, прекрати!

– Мам, я не хочу в этой тачке ехать. Я пешком пойду.

– Никуда ты не пойдешь! Садись в машину! – Никогда на сына не срывалась, не кричала, но сейчас просто нет сил!

– Лида, перестань. А вы, – генерал подчеркивает это “вы” нарочито, – вы, молодой человек, вспомните, что для вас сделала ваша мать, и не позорьте ее перед людьми.

– Спасибо за совет, только людей я тут не вижу. Одни орки…

– Что ты сказал?

Не знаю, что находит на меня. Никогда на сына руку не поднимала, даже в детстве всегда удавалось объяснить, уговорить, но тут…

Делаю шаг и впечатываю ладонь в такую родную щеку.

Вижу, как дергается его скула, вижу, как кипит в глазах гнев. Всё вижу.

Но и у меня внутри всё клокочет.

– Как ты смеешь так говорить? Я… – Хочу сказать, что я ради него под пули пошла, на смерть, но не могу. Не в состоянии.

Трясет меня.

Вот так в один вечер я переживаю весь спектр эмоций. От боли и гнева до высшей радости, а потом снова на дно.

Больно, горько, болит.

И я впервые, наверное, не знаю, что делать с сыном.

– Лида… Лидушка, садись в машину.

– А… а ты?

– А мы с Евгением Павловичем поговорим.

– Не буду я с вами ни о чем разговаривать.

– Будешь. Лида, садись.

Впервые беспрекословно подчиняюсь.

Не могу понять почему, но сердце подсказывает, что так будет лучше.

Меня всю трясет.

Хочется позвонить бывшему и вывалить на него всё, что я о нем думаю.

Какая же мразь!

Я не настраивала сына против него. Правда. Паша и сам прекрасно постарался.

Женя ведь уже не маленький был! Всё понимал. И почему мама поехала на Ближний Восток.

И почему папаша туда не поехал. У него, видите ли, аллергия на песок и солнце, и вообще, он пацифист, не может убивать людей.

Какого хрена ты тогда делаешь в армии?

Закрываю глаза. Мне надо остыть.

Я просто не могу уже, как меня бомбит! Я сама как бомба. Ракета! С ядерной, блин, боеголовкой.

Вижу, что генерал и мой сын стоят рядом, разговаривают. Причем Женька явно с вызовом и грубо. Сначала. Потом… Не знаю, что говорит ему Харитон, но на моих глазах лицо сына меняется. Голову опускает. Глаза закрывает, челюсти сжимает.

Потом Миронов протягивает ему руку.

И Женя отвечает на рукопожатие.

Выдыхаю.

Почему-то эта сцена, когда двое дорогих мне мужчин, людей, вот так вот обмениваются уважительным жестом после ссоры, словно освобождает сдерживаемые эмоции.

Я реву, слезы как-то сами собой текут, всхлипываю.

Сквозь пелену вижу, как поворачивается водитель, подает мне воду.

– Не плачьте, Лидия Романовна, наш Халк – он такой. Умеет найти общий язык. Он ведь когда-то был переговорщиком, одним из лучших. Я вот ему жизнью обязан, если бы он в свое время с талибами не договорился, гнить бы мне сейчас на дне афганского ущелья.

Слабо улыбаюсь.

Талибы, афганские ущелья, Алеппо, наемники, курды, боевики, горячие точки, засады, ЧВК, бомбежки, конфликты, зачистки…

Господи, сколько же на нашей многострадальной земле всякой грязи и нечисти!

Зачем?

Ведь вокруг так хорошо! Красиво!

Земля огромная, места же хватит всем!

Почему это всё никак не заканчивается? Почему от года к году всё страшнее жить?

Вспоминаю лицо моей мамы, когда она узнала, где я.

Я же не говорила – берегла.

А потом седая прядь в ее голове.

И слезы.

И ненависть к моему мужу…

Я знала, что родители готовы будут квартиру продать, чтобы мне помочь, понимала, что не оставлю их без жилья, а помочь вряд ли смогу.

Не было у меня другого ресурса на тот момент.

Генерал и Женя подходят к машине.

Сын садится назад, ко мне.

Харитон вперед, на водительское, делает знак, мы выезжаем с парковки.

В этот момент отчетливо понимаю, что из своего дома я его сегодня никуда не выпущу.

– Мам… – голос у сына глухой, но громкий. Он не будет прятаться. Если виноват – будет отвечать. Если просить прощения, то так, чтобы слышали все. – Мам, прости меня. Я поступил подло и сказал очень обидные вещи. Я так не думал. Я виноват. Позволил себя обмануть.

– Скажи, это отец?

– Нет, мам, то есть…

– Женя!

– Не совсем. Он… Отец тоже звонил, пытался мне что-то наговорить про тебя и… И Харитона Антоновича. Я его… ну… послал, в общем.

– Кто, если не отец?

Если честно, у меня даже нет предположений. Кто мог вот так вывалить на ребенка столько грязи? Как можно?

– Мне… со мной встретился репортер.

– Кто? – Сижу в шоке, глазами хлопаю.

– Ну, журналист, сказал, что с телевидения. Ну и…

– Лидуш, это, по ходу, под меня копают. Новым назначением многим дорогу перешел. Округ у вас больно сладкий, жирный. А я… Меня вообще, по идее, комиссовать должны, инвалид безногий.

– Кто безногий? – ошеломленно спрашивает сын.

Харитон поворачивается, неожиданно улыбается широко и обаятельно.

– Я.