Глава 28

Миронов

– Харитон Антонович, ознакомились с документами?

– Ознакомился.

– Всё ясно вам?

– Ясно… С этой стороны не смогли подобраться, так решили с другой? Военные мои подвиги вспомнили? Дело полковника Буданова покоя не дает?

– Давайте без громких слов, Харитон Антонович.

– Прошу обращаться ко мне согласно уставу, по званию. Дело у нас не гражданское, раз уж вы вспомнили убитых боевиков.

– Жен боевиков, жен. И детей.

– Ну и мразь же ты… Сапрыкин.

– Я бы попросил!

– Попроси. Жен и детей, говоришь? Жен и детей? Сумасшедших шахидок с поясами смертниц и автоматами? И обдолбанных подростков с ПЗРК?

– Слушай, генерал.

– Хватит, всё. Говорить я больше не буду. Надеюсь, до голодовки дело не дойдет и… если уж шьете дело, то шейте что-то приличное.

– Харитон, ты всё равно сядешь. Ты перешел дорогу таким людям…

– Смотри, Сапрыкин, как бы твои люди сами не сели. И тебя бы за собой не потянули.

– Да я…

Дверь открывается.

Этого я не ожидал. Сапрыкин, по ходу, тоже.

– Здравия желаю. Товарищ Сапрыкин, погуляйте-ка… До моего кабинета. И напишите объяснительную.

– Какую, товарищ генерал?

– Где вы были вчера в рабочее время с двух до шестнадцати.

Вижу, как у Сапрыкина глаза на лоб.

– Я это… обедал, товарищ ге…

– Я вам не товарищ, Сапрыкин, на обед вам дается сорок пять минут, а вы два часа провели на встрече с сотрудниками строительной компании. Сами захотели на место генерала Миронова, похоже, да?

– Я… я…

– Головка от ракеты “Тополя”. Идите, Сапрыкин, дело у вас есть важное. НЕ облажайтесь.

Сапрыкин выходит. Я остаюсь наедине с генералом Сафоновым.

– Ну, здравия желаю, Миронов.

– И вам того же, товарищ генерал.

– Не по уставу, Харитон.

– Как со мной, Матвей, так и я с вами.

– Я тебе пока еще ничего дурного не сделал.

– Ты меня тут держишь уже столько времени, Матвей…

– Не совсем я, ты же понимаешь. Не моя епархия. Я стараюсь, Харитон, не всё так просто.

– Понял, не дурак.

– Скоро всё закончится, Харитон.

– Чем же? Срок дадут? И буду я, как наши опальные генералы, Пушкина цитировать? Я подготовился, нашел тут томик. Хотя мне вот больше Лермонтов по душе.

– Лермонтов. Тот еще был упырь, прости господи. Мерзкий товарищ. Не люблю его.

– А тебе и не надо его любить. Михаилу Юрьевичу, знаешь ли, по барабану.

– Знаю. Потерпи, Харитон. Скоро выйдешь.

– Даже так? И что же? Под списание? Звания, небось, лишите?

– Пока не буду говорить про звание, но списания точно не будет. Лида твоя всех на уши подняла. Сам Министр ее на чай пригласил.

– Что? Лида? – Всё внутри холодеет. Вспоминаю ее, как сказал, что не стоит нам вместе, не судьба, как пощечину влепила. Как глаза горели. В курсе я, что она в столицу уехала. Скучаю. В груди всё сжимается, как представлю, что она там одна, с ветряными мельницами…

– Такая женщина, Харитон, просто мечта, сказка.

– Сказка, говоришь? Идиот ты, Сафонов, у тебя такая сказка двадцать лет была, а ты… взял и просрал, сказку-то.

Вижу, как генерал мрачнеет.

Ага, попал, значит, на больную на мозоль!

– Как ты мог, Матвей? Лёльку свою на какую-то… променять.

– Не суди, Харитон, да не судим будешь.

– Куда уж мне судить? Только… знаешь, Сафонов, Ольга твоя – женщина. Настоящая, с большой буквы женщина. Офицерская жена. А ты…

– Хватит.

– Нет уж, прости, договорю. Мизинца ты ее не стоишь, Матвей. Мизинца. И я уверен, Лёля будет счастлива, очень, а ты… локти искусаешь.

Молчит, брови свел, челюсти сжал.

Что ж…

Обидно мне.

Я вот столько лет бобылем. Сначала тоже порхал как бабочка, блин. Всё ждал, когда торкнет. Потом решил, что с моей профессией, с моим послужным списком, жениться просто нельзя. Когда на меня боевики горские охоту устроили, у зама моего жену украли, он поседел. А я тогда молился, что один. Жену вернули, слава богу, ничего с ней сделать не успели, у горцев, как оказалось, тоже жены есть, и вменяемые. Тогда целая история вышла, из уст в уста историю передавали, как жены своим боевикам устроили разбор полетов.

Но этот случай надолго в память врезался.

Я считал, что так и помру волком-одиночкой.

К тому же, кому я нужен теперь, безногий инвалид…

Если бы не Лида.

Лидушка моя.

Уже поздним вечером лежу в камере, руки за голову заложив.

Вспоминаю.

Думаю.

Смогу ли я сделать ее счастливой?

Успею ли?

Должен успеть.

Должен.

И выйти отсюда тоже должен.

Не успеваю подумать об этом, как дверь открывается, а на пороге…

– Лида?

– Харитон!

С ходу ко мне бросается в объятия, к груди приникает. А я об одном думаю – хорошо, что с утра добился того, чтобы мне дали возможность помыться нормально и вещи поменять!

– Лида, что ты тут делаешь?

– Догадайся, Харитон! Штурмом твою тюрьму взяла. Собирайся, у нас мало времени.

– В смысле?

– Давай, давай, Харитон, мы бежим!

– Лида, ты…

– Только не говори, что не станешь убегать, Халк! Я ради тебя лучших бойцов нашей армии подняла, а ты…

Поднимаю голову и вижу этих бойцов. Вернее, генералов.

Зимин, Зверев, Буянов, Фролов, Сафонов.

Орлы!

Неужели…

– Свободен, товарищ генерал, – усмехается Сафонов. – Но на суд придется приехать. Показательно будет судить тех, кто тут до тебя окопался, ну и до тебя докопался.

– Надеюсь. Так что… реально, свобода?

– Реальнее некуда.

Меня выводят во внутренний дворик, там стоит огромный джип, рядом еще пара таких же. Моей машины нет.

Зимин дверь открывает.

– Залезешь, Халк?

– Обижаешь, Зима.

Он усмехается, помогает Лиде.

Сижу на заднем сиденье ошалевший, не верится, что дышу воздухом свежим.

– Лид, а, Лид.

– Что, Харитон?

– Ущипни меня, а?

– Это не сон, Харитон. Это я. И друзья твои. Скоро будем дома.

– Дома?

– Да, ты извини, я там похозяйничала, переехала к тебе, раз ты обещал.

– Молодец, правильно сделала.

– Да, еще… Ты в этой квартире надолго останешься?

– Ну, это как решат, если меня в должности оставят…

– Оставят.

– Значит, жилье служебное за мной.

– Хорошо, а то…

– Что, Лид?

– Ремонтом там надо заняться.

– В смысле? Там же новое всё?

– Да, но… Детская нужна.

– Детская? Женьке, что ли? Так он вроде уж не ребенок. Ну, сделаем, значит…

– Нет, не Женьке.

– А кому? – Смотрю на нее, брови хмурю, не понимаю, о чем она.

– Ох, тугодум же ты, товарищ генерал.

Говорит и улыбается. И руку на живот кладет.

И тут до меня доходит…

Детская… Ребенок…

– Лида!