Глава 27

Ей не было больно. Только неудобно и холодно. И еще было ощущение пыли или грязи. Она пока не поняла, потому что не могла открыть глаза. Их чем-то крепко завязали.

Соня заворочалась. Шевельнула пальцами рук, ног. Онемели. Понятно: она связана. И еще замерзла. Она же в одной ночной сорочке и тонком халатике. Была еще спортивная кофта, но она осталась где-то, Соня не помнила. Сейчас на ней только ночнушка и халатик. Именно в такой одежде ее выманила из дома та странная полная женщина, явившись в дом под утро. Причем она сильно перепугала Соню, толкая ее в плечо. Соня спала, а она вдруг появилась из ниоткуда и начала ее будить, расталкивая.

— Кто вы?! Что здесь делаете?! — перепугалась Соня спросонья, резко вскакивая.

— Не бойтесь. Я коллега вашего мужа, майор Ольхова, — почему-то грустно улыбнулась та.

Она нежно поглаживала Бэллу между ушами — собака не проявляла никакого беспокойства. Потом женщина даже показала служебное удостоверение и кивком указала на псину.

— Вот и Бэлла меня знает. Вам нечего меня бояться.

— Как вы попали в дом? Я его запирала! И что вам нужно?

Соня попыталась найти взглядом свой телефон, но он упорно не находился. Вечно она его оставляет где попало.

— Я стучала в ворота, вы не открыли. Вашего номера у меня нет. А обстоятельства диктуют необходимость срочного принятия решений. Поэтому я и воспользовалась своим ключом от задней калитки и задней двери. — Ольхова снова грустно улыбнулась. — Простите, что напугала вас.

То, что Бэлла знает Ольхову и благосклонно принимает ее ласку, Соню немного успокоило. Она ровнее села на кровати. Взбила подушку и положила ее аккуратно.

— Что за обстоятельства? — спросила она, окончательно проснувшись.

— Саша… простите, товарищ подполковник час назад попал в ДТП на трассе. Он пытался вам позвонить, но не соединилось. Может, ваш телефон сел? Позвонил мне, сказал, что его везут в больницу, и просил вам передать, чтобы вы не волновались, если он вдруг будет недоступен.

— Почему недоступен? Что за авария?! Почему он будет недоступен?!

Господи, она так перепугалась, что у нее даже челюсти свело и она говорить как надо не могла, начав заикаться. И руки одеревенели, и шея не поворачивалась.

— Какая же связь на операционном столе! — изумленно вскинула некрасивые запущенные брови Ольхова. — Так вы поедете со мной или нет?

— Да! Конечно, я еду!

Соня вскочила, открыла шкаф, чтобы достать что-то из одежды, но неожиданно махнула рукой. Не до переодеваний. Вытащила с полки олимпийку от спортивного костюма и в тапочках пошла следом за Ольховой.

— Почему через заднюю дверь? — удивилась она.

— Так машина моя там, дорогуша. Будем объезжать микрорайон, чтобы вам из ворот выйти приспичило? — очень нелюбезно, даже грубо отозвалась коллега Саши. — Поторапливаемся…

Они быстро вышли из дома, почти бегом добрались по саду до задней калитки. Сели в машину. Соню Ольхова усадила сзади.

— Пристегнитесь, — потребовала она, игнорируя свой ремень. — Поехали…

Уже когда они выехали, Соне вдруг пришла в голову мысль, что она поступает как потенциальная жертва мошенничества.

Ее под покровом ночи выманили из дома, не дав даже позвонить и взять с собой телефон. Вроде спешка и все такое… Она тоже, дурочка, спешила так, что и про телефон забыла. Надо было сначала позвонить. Хотя бы Виталику. Тот названивал ей среди ночи, кажется в начале третьего, и нес какой-то вздор. Соня на него рассердилась так, что разволновала Бэллу. Та даже голос подала. Виталик извинился, с ней простился, и Соня снова уснула.

Надо было позвонить хотя бы ему, если Саша действительно недоступен. А потом уже усаживаться в машину к неизвестной женщине. Ольхова, конечно, показала ей служебное удостоверение, но…

Она совершенная дурочка!

— Давайте заедем в райотдел полиции, — вдруг потребовала она от Ольховой. — Может, уже какие-то новости есть о Саше.

— Не вопрос! Поехали в отдел. Если золотого времени не жалко.

Тут Ольхова начала разворачиваться и притормозила на перекрестке, пропуская сразу две фуры. Соня сразу успокоилась, что никакого мошенничества и грубого развода. Что сейчас они заедут в отдел полиции и там…

Соня не успела додумать, что там. В лицо ей ударила вонючая едкая струя из газового баллончика, и она потеряла сознание…

А очнулась вот только что. От холода, неудобного положения и пыли, скрипевшей на зубах даже притом, что рот ее был чем-то залеплен.

Кто эта Ольхова? Что ей нужно? Чего она хочет от нее?

Неожиданно посетила мысль, что ее прислал Виталик Худоногов. Разыграл трагедию как по нотам. Вот Соню похищают, держат взаперти в каком-то холодном пыльном помещении. А потом вдруг появляется он, герой ее сумасшедших романов, и спасает. И Соня от радости бросается ему на шею, забывает о Саше и…

Нет. Это перебор даже для Худоногова. Каким бы мерзавцем он ни был, сотворить такое с ней не смог бы. Потому что это противоправные действия. Этот термин неожиданно вспомнился Соне и рассмешил ее.

Ольхова, имея служебное удостоверение и являясь сотрудником правоохранительных органов, совершает противоправные действия. Почему? Ее загнали в угол? У нее случился конфликт с руководством, то есть с Сашей? Или у нее что-то замкнуло в башке?

Соня начала ворочаться и стучать обо что-то ногами. Тапочки с нее соскочили, и по ощущениям она поняла, что бьется пятками о деревянную лестницу. Она в подвале? Ее бросили умирать тут? Или просто изрядно поморозить и тем самым напугать?

Наверху что-то загромыхало, и даже сквозь повязку на глазах Соня увидела, что стало светлее. И тут же деревянная лестница заскрипела под тяжелыми шагами.

— Очнулась, Сонечка? — услышала она неприятный голос Ольховой. — Вот и славно. Сейчас будем обедать, а то уже давно полдень миновал и завтрак ты благополучно проспала. Но это при условии, что ты не станешь орать и звать на помощь.

Ольхова сдернула с ее глаз повязку. Соня несколько минут щурилась, чтобы привыкнуть к яркому свету лампочки под потолком. Она не ошиблась: Ольхова ее спрятала в каком-то подвале. Соня сидела сейчас на угольной куче. Подол ночнушки и халата перепачкались. И коленки тоже. Рук она видеть не могла: они были связаны за спиной.

— Орать не будешь? — спросила Ольхова, наклоняясь над ней очень близко.

Соня отрицательно мотнула головой.

— Вот и славно. — Резким движением противная женщина сорвала с ее губ скотч, сделав ей очень больно. — Потерпи, сейчас пройдет. Я тут тебе покушать принесла и кофе. Кофе будешь? Правда, у бабки только растворимый.

— Буду. Развяжите меня. Я не стану драться, орать и пытаться убежать, — с мольбой в глазах пообещала Соня. — Руки онемели.

— Хорошо.

Ольхова наклонила Соню так, что она уткнулась лбом в свои пыльные коленки. Развязала ей руки и проговорила с неприятной ухмылкой:

— У тебя и не получится со мной подраться. Слишком мы в разном весе. Когда-то и я была такой же вот стройной, почти прозрачной. А потом эта сволочь… Ладно, об этом позже. Ешь…

Ольхова пристроила перед ней старый облезлый табурет. На него поставила сковороду с яичницей, чашку с растворимым кофе, горячим-прегорячим и сладким. И кажется, ничего вкуснее Соня не пила. Даже когда была на родине кофе и варили ей его на горячем песке в медной турке.

— Вкусно очень. Спасибо, — поблагодарила Соня похитительницу. — Зачем я здесь?

— Ты здесь в назидание твоему умнику-муженьку Санечке Новикову. Чтобы он понял и до конца прочувствовал, что это такое…

— Что именно?

Соня смотрела на Ольхову, которая уселась на тот самый колченогий старый табурет. Большая и сильная, как медведица. Соне ее не одолеть в рукопашной сватке.

На Ольховой были широкие штаны и теплый джемпер, растянутый на пару размеров. А на Соне — тонкая ночнушка и халатик, в которых она продрогла до костей. Пальцы, руки, ноги не слушаются. Как она станет с ней бороться?

— Твой Санечка должен до конца понять, что это такое, когда теряешь самого близкого и горячо любимого человека. Он должен каждой клеточкой своего красивого тренированного тела прочувствовать, как это больно.

— Он знает, — перебила ее Соня.

И ей вдруг стало так стыдно. Физически болезненно стыдно за то, что она сотворила с Саней, с их отношениями. Вот никогда так остро не ощущала всю остроту своей подлости. А тут вдруг накатило. И она заплакала.

— Я предала его. Бросила в самый страшный период его жизни.

— Врешь, — недоверчиво покосилась Ольхова. — Пытаешься меня разжалобить?

— Нет. Он попал в госпиталь после ранения и сложной операции. И пока проходил реабилитацию, я спуталась с его другом. С Виталиком Худоноговым.

— Это который сейчас в гостинице живет? Весь этаж снимает?

— Он.

— Надо же… А мне таких подробностей о вашем треугольнике и не рассказали. Наводила справки, да. А об этом ни слова почти. Так, отголоски сплетен. И как тебе? Как живется после предательства?

Соня вытерла мокрые щеки.

— Плохо, — честно призналась она. — Иногда чувствую себя такой грязной, такой мерзкой рядом с ним, что хочется в ногах его валяться и прощения вымаливать. Не просто бормотать банальное: «Прости». А именно вымаливать! Чтобы он забыл и не вспоминал никогда, на что я способна. Чтобы не вздрагивал от звонков, поступающих на мой телефон. Я же знаю, о чем он в такие моменты думает!

— О чем? — вяло поинтересовалась Ольхова, сложив большие ладони на коленях.

— Что мне снова кто-то звонит. Что я его опять обманываю. Что наше счастье не продлится долго.

— Вот тут он прав, — оборвала ее Ольхова, шевельнулась, скрипнув табуреткой. — Не бывает вечного счастья. Что-то обязательно случится. Или кто-то вмешается. Или здоровье подкачает. Или обстоятельства, мать их, выйдут из-под контроля. Ты знаешь, где ты, Соня?

— Нет.

Подвал был просторным. В дальнем углу — полки с множеством пыльных банок. Под лестницей — куча старого угля, на котором она сейчас сидела.

— Ты в подвале бабки Наташи Ягушевой. Бабка после похорон в больницу попала с инсультом. До сих пор там. А ты сейчас сидишь на том самом месте, где был обнаружен труп Наташки. Бабка хотела уголь вытащить из погреба, а нашла тело внучки, которое тут три месяца с лишним пролежало. И знаешь, кто его здесь спрятал?

В свете яркой лампочки, свисающей на гнутом проводе с потолка, глаза Ольховой блестели совершенно как у сумасшедшей.

— Нет, не знаю.

— Я! Я сюда оттащила эту дрянную девку. После того, как она погибла в машине Яковлева. А где ее еще прятать? В багажнике везти в лес? А в марте земля мерзлая, попробуй ее расковыряй! И я сразу решила, что это место будет самым надежным схроном. Часа два уголь раскидывала, чтобы понадежнее закопать эту дрянь. Выпачкалась как черт. Яковлев даже меня в машину не хотел пускать, сволочь такая.

Кто такой Яковлев, Соня знала. Говорова Мария Сергеевна любила поболтать о криминальных новостях районного городка. Соня, правда, ее слушала всегда вполуха. Но сейчас вот вспомнила: что-то такое Говорова ей рассказывала. И о Яковлеве, потерявшем жену столь трагично. И о найденной в подвале родной бабки мертвой девушке. И о самоубийстве Яковлева, не сумевшего пережить смерть жены.

— Яковлев был все время рядом?! — вытаращилась на Ольхову Соня. — Когда вы прятали криминальный труп?!

— Конечно.

— Но как так?! Он же был начальником районного отдела полиции…

— …который по неосторожности сломал шею своей любовнице. На моих, между прочим, глазах. Они спереди в машине сидели и отношения выясняли. А я сзади сидела, слушала их, офигевала и… — Тут Ольхова ухмыльнулась самодовольно. — И снимала все на телефон. Чтобы потом мне всю эту гадость не приписали.

— Но вы уже замазаны. Вы спрятали тело убитой девушки, значит, стали…

— …соучастницей? — подсказала ей Ольхова, когда Соня запнулась. — А я давно соучастница. Очень давно. С тех самых пор, как влюбилась в эту сволочь. Мы тогда еще в Санкт-Петербурге жили. Работали вместе. Столы стояли — локтями касались друг друга. Я… я так любила его, Соня, что дышать становилось сложно, когда не видела его несколько часов. Понимаю: это зависимость. И мне, наверное, надо было бы лечиться. Но ведь это не лечится, не так ли? Заставить себя разлюбить кого-то очень сложно.

— И что же случилось потом? — заинтересовалась Соня, подобрав под себя пыльные ноги. — Любили вы, любили, и?..

— Он меня бросил. Точнее, не бросил, а влюбился в Бэллу, свою будущую жену. Он не просто ее любил: он ее боготворил, он ею восхищался. Хотя она была ничуть не лучше меня прежней. Он просто привык к моей тогдашней красоте. Это как повесить редкую картину на стену и восхищаться ею до тех самых пор, пока не начнешь в спешке проходить мимо. Висит она — и пусть висит. Так и со мной. Ну, красивая, ну, рядом… И пусть себе. Я терпела. А потом он взял и на Бэлле женился. И тут мне крышу сорвало. Я написала на него пасквиль и наглоталась таблеток. Только не умерла. Спас меня мой хороший знакомый. Зря, наверное, спас. Но как вышло… — Ольхова провела широкой ладонью по лицу, сметая скорбное выражение, странно заулыбалась. — Я выжила. Отказалась от своих обвинений в адрес Яковлева, сославшись на обиду преданной женщины. Про таблетки наплела, что перепутала с обезболивающим. Хотели уволить, но оставили. Отправили в долгий отпуск. Потом принялись мотать меня по всей стране по командировкам. Я послушно исполняла приказы. И тут… Тут до меня доходят слухи, что Яковлев, которого тоже не оставили в Питере и сослали в этот вот район из-за грязной истории, разлюбил свою красавицу жену и завел себе молодую любовницу. Оп-па! Вот дела, да? Я поспешила сюда. Но не официально, нет. Наблюдала со стороны. Приезжала сюда в каждый выходной. Наблюдала, собирала сведения об этой Наташе. Даже не поленилась и съездила в Москву в академию, которую она на тот момент уже бросила. Из-за Стаса, опять же… Такой он, гад… Мог он бабам головы дурить! Я приехала в столицу и узнала много интересного о ней. Оказывается, Наташа очень живо интересовалась растительными ядами, отварами, вытяжками из опасных растений. Даже реферат на эту тему написала. Я была заинтригована. Понимала, что что-то не то. Что-то готовится. Какой-то должен был случиться поворот в любовном треугольнике: Стас, Бэлла, Наташа. Но и подумать не могла, что все так получится. Загодя начала просить перевести меня в этот район. Мои рапорты все время заворачивали. И тут погибла Бэлла… Яковлев из дома не выходил, запил. Работать некому. Мой перевод в срочном порядке и одобрили. Я была здесь на второй день после ее гибели и сразу пошла к Стасу. Сразу сказала ему, кого надо подозревать. А что же он? Он вдруг предложил мне роль тетки Бэллы. Скажи, говорит, что она твоя племянница, и начинай искать отравителя. Я ничего не поняла. Вот же, говорю, готовая убийца — отравительница. Кого искать?! А он настаивает. Я, ничего не понимая, просьбу его выполнила. Весь район на уши поставила. Никого, разумеется, не нашла. Он тут то пил, то не пил. На работу ходил два раза в неделю. Все с пониманием: горе у человека. Я терплю. Жду, что будет дальше. А дальше…

Она принялась всхлипывать громко, глубоко, как если бы ей катастрофически не хватало воздуха.

— А что было дальше? — поторопила ее Соня.

Она понимала, что вряд ли донесет до Саши эту исповедь. Ольхова может ее не оставить в живых. Убьет или бросит в этом подвале умирать без еды и света. Своими вопросами она хотя бы оттянет исполнение чудовищного приговора.

— А дальше они начали жить-поживать и тайно счастьем наслаждаться. Я к нему опять с вопросами: «Как так? Она твою жену стопудово отравила, а ты с ней…» А Стас слушать ничего не хочет: «Отвали, чудовище». Так он меня стал называть после того, как я растолстела. «Если не уймешься, — говорит, — тебя под подозрение подведу. Что ты Бэллу убила». Я и заткнулась. — Ольхова поставила локти на коленки, уронила на сцепленные пальцы подбородок. — Но наблюдать за ними не перестала. И тут замечаю… Наташеньке-то в тени жить надоело. Появилось желание перебраться в большой дом, стать женой уважаемого вдовца. Она повадилась к нему ночами приезжать, через заднюю калитку пробираться и оставаться до утра. Ты уже знаешь теперь, Соня, что в том месте никто и ничего не видит. Глухие стены домов и заборы. Вот Наташа и таскалась тем путем. Стас ворчал, ворчал, а потом взял и калитку на замок изнутри запер. «Хорош, — говорит, — меня подставлять. Я при погонах, при должности, жену оплакиваю. А ты меня компрометируешь». И вышла у них та самая дикая ссора, свидетелем которой я стала. Та, после которой Наташа не выжила.

— Как это случилось? Я хотела спросить… как так оказалось, что вы были с ними? — внесла уточнения Соня в вопрос.

— Я была у Стаса, когда эта истеричка ему позвонила с телефона его покойной жены. Он отдал ее телефон Наташке, представляешь! С какой блажи, поди спроси! Талисман, типа… Так вот… Я в очередной раз откачивала его после бутылки виски в одно лицо. Поила аспирином, горячим ромашковым чаем. И тут она звонит и визжит, что, если он сейчас не приедет на пустырь (это у них такое тайное место встреч было в этой деревне Баранки)… Так вот, орет: «Если не приедешь, я всем расскажу!» Я с вопросом: «О чем, Стасик, она расскажет?» А он мне: «Вот поехали, и увидишь сама». Типа, устал он от этой хреновни. Пора заканчивать. Да и за руль ему нельзя: бухой и все такое. Я повезла его на пустырь в Баранках. Остановились. Ждем. Она приехала на такси. Прыг в машину — а за рулем я. Она хотела удрать, но увидела Стаса сзади. Успокоилась. Они начали общаться. Упреки, сопли, опять упреки… Так, ничего важного. И тут, мать его, открывается дверь машины со стороны пассажира и Наташкина мать ее за волосы из тачки вытаскивает! Я еле пригнуться успела, чтобы меня не запалили. Хорошо, накурено в машине было: Стас в последнее время начал баловаться. Не то чтобы я боялась чего-то, пригибаясь, но стремно как-то стало. Лучше пусть меня никто не видит, решила я… И на улице началась драка. Мать Наташку за волосы таскает, тут еще какая-то баба подлетела. Клубок, мать его! Стас и скомандовал: «Поехали». Я газанула. Но недалеко, остановила машину, Стас велел. «Подождем, — говорит, — когда воспитание закончится». Ждали недолго: Наташка появилась. Стас ее в машину пригласил. Меня уже пересадил назад, пока Наташу ждали. И опять понеслись у них разборки! Я сижу сзади, охреневаю и записываю. И знаешь, что записала? То, что Бэллу они, оказывается, вместе отравили. Вступили, как сказал бы твой муженек, в преступный сговор и отправили на тот свет несчастную. Перед смертью Бэлла с какими-то сектантами путалась, Стаса с ума сводила своими нотациями. От одиночества или сдуру, не знаю. Любила ходить дома в рубище, в нем они ее на дороге и разложили. Для пущего эффекта. Театрализованное представление устроили, идиоты!.. Я сидела, слушала их, запись вела и слово молвить боялась.

— По-хорошему, вам надо было бежать из машины и вызывать полицию, — качнула головой Соня.

— Из машины я бы сбежала. А от него?

— Он стал бы вам угрожать?

— Не поняла ты, дуреха. — Лицо Ольховой страшно мученически сморщилось. — Я не смогла бы от него сбежать, потому что не хотела! Я же люблю его до сих пор! И когда они начали молотить друг друга и он неосторожно и очень сильно толкнул ее на дверную ручку шеей и Наташа умерла… Я опять не сбежала. Я выполнила его приказ и спрятала тело девчонки. Мы долго думали куда. И решили, что лучшего места, чем этот подвал, не найти. Пока я закапывала ее в уголь, он ждал меня, разъезжая по Баранкам. А я… Я сцепила зубы и копала руками уголь. Знаешь, что я тогда подумала?

— Что теперь-то он наконец станет вашим? Шантажом или еще чем, но вы будете крепко держать его при себе?

— Слушай, а ты молодец! — неожиданно восхитилась Ольхова. — Именно так я тогда подумала. И те недолгие дни, что он прожил без нее, я снова за ним ухаживала. И когда Стас заговорил о том, что жить не станет, что устал, что на нем столько грехов, я… Я начала добавлять ему в чай снотворное. Чтобы он без меня не натворил глупостей. А он все равно… он и под таблетками ухитрился уехать в лес и повеситься. Раз не вышло, два: веревка все время соскальзывала. Он снова лез в петлю и на пенек.

— Откуда вы… — Соня ахнула, прикладывая ладошку к щеке. — Вы там были?! И наблюдали?! И не остановили его?!

— Да, да, да. На все твои вопросы: «Да». Я там была, и наблюдала, и плакала, и не остановила. И он меня заметил в какой-то момент. Хотя таблетки уже начали действовать и Стас еле держался на ногах, у него хватило сил наговорить мне мерзостей. И он велел мне убираться. Но я не ушла. Я стояла и смотрела, как он уходит от меня. В очередной раз уходит от меня мой любимый. Но теперь уже навсегда…

Слезы текли и текли по ее полному некрасивому лицу. Но Ольхова словно не замечала, что плачет. Повторяла свой рассказ снова и снова, что она никого не убивала, и в мыслях у нее не было. Что все, что делала, — ради Стаса. Чтобы оградить его, спасти, заставить снова полюбить ее. Не-ожиданно она умолкла. И сидела тихо несколько томительных минут. И вдруг встрепенулась:

— Если и есть на мне чья-то жизнь, то это только Колина. Эксперта нашего.

— Что вы с ним сделали?

— Ничего особенного, просто легонько толкнула в спину. Просто шутки ради, не злого умысла для. В гости меня пригласил, бутылку вина загодя купил, тортик. Только не стала я есть сладкого. Вино выпила. Сидели так хорошо. И вдруг он как бабахнет: «Я знаю, Клава, что ты повесила Стаса». — «Сдурел?» — говорю. А он мне фотографии с места происшествия выкладывает на стол. «Смотри, — говорит. — Вот следы на дереве от веревки, как если бы Яковлева несколько раз пытались повесить и не выходило. Вот, — говорит, — твои следы у другого дерева. Когда были на месте происшествия, ты, — говорит, — туда не заходила. Я точно, — говорит, — знаю. Ты его убила, — говорит». Ну, я в отказ, конечно же. Не рассказывать же ему, что я стояла и наблюдала, как мой любимый вешается. Как раз сорвался, другой, третий… Вешается, гад, и оскорбляет меня. Самым низким, самым скверным образом. Да, а я стою и смотрю и не помогаю ему. Ни спастись не помогаю, ни из жизни уйти. Просто словно окаменела. Но Коле я этого не сказала. Посмеялась над ним, назвала сказочником и засобиралась. И он за мной следом с мусорным пакетом. И все бормочет и бормочет: «Никому не расскажу, если ты станешь ко мне раз в неделю приходить и спать со мной». Ну, тут уж от такого грязного шантажа я разозлилась и столкнула его с лестницы. Кто же знал, что он так неудачно приземлится. Несчастный случай…

Ольхова с тяжелым вздохом обхватила себя за плечи, словно замерзла. С Сони глаз не спускала.

— Красивая ты, Соня. Даже в угольной пыли, продрогшая, бледная, зареванная, а все равно красивая. Знаешь, зачем ты здесь?

— Нет, — с легкой запинкой ответила Соня и головой замотала.

— Чтобы помочь мне… Помочь мне уйти к нему. — Она резко наклонилась в Сонину сторону и заговорила быстро-быстро: — Когда они найдут нас, мы выйдем вместе. Я прижму к твоему виску пистолет, но ты не бойся: он будет не заряжен. Мне просто надо, чтобы они меня пристрелили. Сама не могу. Уже пробовала уйти из жизни — не вышло. Повторить это невозможно. Так что ты не бойся, они уже скоро будут здесь. Машину я не прятала. Ждем.

Она замолчала. И через минуту погас свет.