31. Капля доверия

Дверь моей персональной камеры распахнута… Наверное поэтому, набрав побольше затхлого холодного воздуха в лёгкие, я заставляю себя переступить порог. Интересно, будь она закрыта, решилась бы я войти?..Тут почти ничего не изменилось. Все те же голые стены, пропитанные отчаяньем и болью. А вот матрас с койки исчез… Наверное, полиция забрала, как улику… Сколько горьких часов я провела здесь? Сотни тысяч…

К горлу подкатывает тошнота. Покачнувшись, чуть не падаю, но Док удерживает меня на месте.

— Вы выбрались. Спаслись… Вы должны осознать, насколько сложная эта была задача…

Он кивает на массивную железную дверь — сейчас она распахнута настежь, впуская ошмётки света из коридора.

Он опять прав. Только оказавшись снова здесь, я понимаю, как мне на самом деле повезло вырваться на свободу.

— Боже, так есть… — гипнотизируя койку, соглашаюсь я. — Теперь все? Мы можем ехать?

— Нет, пока ещё нет… — голос Дока печален. — Вас ждёт ещё одно испытание. Самое сложное.

— Какое?

— Осознать, что другого способа выбраться у вас не было… Пойдёмте.

Покидаем мою темницу и направляемся к лестнице, когда дальше по коридору я замечаю чуть приоткрытую дверь Белой комнаты. Она так и манит.

Неведомая сила тянет в неё заглянуть. И, под ободряющим взглядом доктора Браво, я решаюсь.

Слава богу, тут нет ничего, что напоминало бы о тех черных днях. Ни верёвок, ни наручников, ни крюков в стене — только пара отверстий для креплений, и отголосками его слова — ты моя, моя, моя… Усилием воли прогоняю страшные образы и отвожу взгляд.

Некогда белые стены покрыты пылью и все его стремления к чистоте кажутся не более чем порождением этой самой пыли. Он был одержим чистотой, вечно все вымывал и драил, но никакие порошки не смогут отмыть тебя, если в грязи измазана душа. Его была черна как смоль. А теперь и моя почти захлебнулась во тьме…

Поднявшись из подвала, Док не ведёт меня к выходу, он ведёт меня прямиком на кухню. Туда, где все и случилось. Туда, где была поставлена точка. Мною.

Обхожу стол и застываю подобно жене Лота, не смея отвести взгляд от… Нет, пятен крови не видно. То ли освещение слабое, то ли следов не осталось. Но они есть. Во мне.

— Я так боялась, что у меня разовьётся стокгольмский синдром… — признание даётся непросто. — Поэтому взращивала в себе ненависть к нему. Но её было столько, что досталось и мне самой, и миру, и даже господу богу…

— Стокгольмский синдром — это защитная реакция психики… Жертва убеждает себя, что мучитель делает с ней ужасные вещи ради ее же блага. Ваша психика оказалась крепче…

— Неужто, вы оправдываете то, что я сделала?

Смотрю Доку в глаза. Пытаюсь разглядеть признаки хоть малейшей лжи.

— Он был больным человеком. К тому же агрессивным. Вам повезло спастись.

— Вон там… — указываю пальцем в угол. — Я из жертвы превратилась в убийцу…

— Цена вышла невероятно высокой, да. Но пора себя простить… И жить дальше.

Жить дальше. Как это вообще? И все же…

— Не думала, что скажу это, но спасибо, что привезли меня сюда…

— Это то немногое, что я мог для вас сделать, — голос Дока звучит чуть хрипло. — А теперь пойдёмте, пора возвращаться.

* * *

С каждым шагом дышится легче. Я не оглянулась ни разу — хотя бы так оставив прошлое в прошлом. Усевшись в машину, позволяю себе только один-единственный мимолётный взгляд. В нём смешалось все: ненависть, презрение, боль и… облегчение.

И только сейчас до меня по-настоящему доходит, что все действительно кончилось. Больше он никого не обидит, не ударит, не унизит и не убьёт.

— Что будет с этим домом?..

Если мой вопрос и показался Доку неуместным, он ничем себя не выдал.

— Дом выставлен на аукцион, насколько я знаю… Но никто не спешит приобрести его по понятным причинам, несмотря на весьма демократичную цену.

— Значит, у него не осталось даже дальних родственников?.. — эта мысль почему-то приносит облегчение.

— Никого… — качает головой Док. — Хотя вряд ли кто-то стал бы кричать налево и направо о своём родстве с ним.

— Тоже верно.

— Вы ведь знакомы с материалами дела?

— Вы о том, что его мать была чокнутой?.. Да, я в курсе.

— В его дневниках об этом очень много написано. Мать с детства внушала сыну, что он грязный, заставляла мыться по двадцать раз на дню, несколько раз чуть не лишила его гениталий. На самом деле не так уж удивительно, что он стал тем… кем стал.

— Мне жаль маленького мальчика, каким он был когда-то, но я просто не могу испытывать жалость к Чудовищу, в которого он превратился…

— И не нужно. — Уговаривает Док, заводя мотор. — Вы не обязаны становиться матерью Терезой. Он причинил вам боль и этот факт уже не изменишь. А сейчас отдохните… Нам предстоит долгий путь.

На этот раз не спорю, потому что чувствую себя так, будто меня переехал грузовик, а сверху для верности ещё и самолёт упал.

— Да, я и правда устала…

Устраиваюсь поудобнее, закрываю глаза и мгновенно засыпаю.

* * *

Продираясь сквозь лохмотья сна, ощущаю чье-то прикосновение. Надо проснуться, открыть глаза, но это так невероятно сложно — кровь по венам течет вяло, а тело превратилось в куклу. Чувствую тепло чужих пальцев на шее — едва уловимое и нежное. Страха нет, и я покоряюсь… Льну к источнику тепла, наслаждаясь им, и теперь словно плыву куда-то, окутанная нежным облаком.

— Джиллиан, надо снять куртку…

Кто-то аккуратно высвобождает мою правую руку, затем — левую.

Всё-таки разлепляю веки. Надо мной колдует Док. Ну, конечно. Кто же ещё?

— Кажется, я совсем расклеилась… — бормочу, откидываясь на подушку.

— Ничего… Это нормально. Завтра будет легче. А теперь спите…

Ещё одно мимолётное прикосновение — на этот раз к волосам.

— Спасибо… — бормочу, проваливаясь в сон.