Глава 12

Я набрал приличную скорость, как только смог миновать пробку, образовавшуюся из-за ремонта. Времени оставалось немного, чтобы смотаться за сто пятьдесят километров и вернуться в город, где меня ждали на вечер выпускников. А Лео и в ус не дул: вовсю размечтался о будущей даче, о шашлыках, о вечеринках.

— Теперь мы с тобой — свободные люди! Заживём! Я специально для тебя пристройку сделаю!

— Пристройку?! — возмутился я. — Леонид Юрьевич, у тебя пятнадцать соток! Мог бы расщедриться на небольшой домик для прислуги, раз уж я у тебя водителем подрабатываю!

— Ла-а-адно! В качестве оплаты будет! — ржал Лео.

Он расстался с Соней. Подробностей я не знал и не выспрашивал. Понимал только, что его кураж по большей части наигранный, Лео скучает. Он не привык быть один, и бесило его даже то, что теперь в любой момент Лео мог творить всё, что заблагорассудится, ни с кем не согласовывая свои действия. При этом никто не будет потрошить ему мозги даже из-за того, что он потратил полмиллиона на клочок невозделанной земли. Лео купил первый же участок, который мы посмотрели, и заявил, что всю жизнь мечтал об этом. Его выбор я не то, чтобы одобрял, но и не отговаривал, догадываясь, что эта канитель нужна Леониду Юрьевичу в качестве лекарства от разбитого сердца, неприкаянности и надвигающейся старости с больными коленями и гипертонией.

— Я буду чокнутым старикашкой, — рассуждал Лео. — Заведу себе грибную теплицу, буду выращивать шампиньоны. Видел когда-нибудь, как они растут?

— Не-а.

— Все просто. Нужно нахреначить кучу мешков с землёй, засадить их грибницей. Выражаясь точнее — заразить. И они начинают переть как сумасшедшие! Ухода особо не требуется. Поливай да срезай урожай. Нехитрая наука. Места, правда, много надо. Зато можно продать. Хошь, откроем грибное предприятие? — Лео взмахнул рукой в воздухе, как бы выписывая название: — «Машрумс Инкорпорейтед», а?!

— Отстой, — сказал я. — Я бы с большей радостью покупал какие-нибудь «Грибочки от дяди Лёни» — так хоть какой-то домашностью веет.

— Всё-таки ты конченный продажник.

— Разумеется, — нисколько не обиделся я, приняв это замечание за комплимент. — Если хочешь заработать, нужно научиться продавать. Иначе любое дело — заведомая дрянь. Ну, сам подумай, кто покупает грибы?

Лео подумал и выдал:

— Все.

— Все, да не все. Богатые люди грибы покупают в готовых блюдах из ресторанов в составе грибной подливки и жульена. А небогатые люди покупают то, что им по сердцу. А ещё то, что им доступно. Конечно, они могут на четыре скопленные зарплаты наскрести на убогий «Айфон» или сумочку «Гуччи», но ежедневно им нужны не звёзды с неба, а грибочки из бабушкиного погребка и картошечка «как у мамы». Маркетологи — это современные проститутки, продающие настоящую любовь и нежность в виде варёных сосисок «по-венски», не имеющих никакого отношения к Вене, и ботинок челси, никогда не бывавших в Англии.

— Мы имеем дело с массовым гипнозом потребительства, — подхватил Лео. — Вещи как бы дают нам право стать теми, кем мы не являемся, но кем хотели бы стать.

— Верно, — согласился я. — Вот какую боль потребителя должны утолять твои грибочки?

— Боль? Не знаю… Боль любви к грибному супу?

Я покачал головой.

— Нет, Лео. Твои грибочки «От дяди Лёни» должны заглушать боль городской жизни, напрочь закупоренной пластиком, бетоном и сталью. Где простые люди, чьи предки ещё не так давно гоняли мамонтов по девственным полям, не могут продышать себе ни метра земли, ни грамма чистого воздуха. Потому в юности срываются в безызвестную даль по выходным, претворяются то дикарями, то первопроходцами, а, постарев, покупают себе скудненькие дачки и стоят в многочасовых пробках, чтобы на два часа оказаться в стихии первозданности и почувствовать, что ещё не подохли, что есть ещё крошечная надежда на чистоту, которую они сами старательно изгадили всем чем только возможно.

— Ты ужасный человек, — сказал Лео. — Ты всегда говоришь правду.

— Поэтому я — плохой маркетолог.

В садовом товариществе, чьи почётным вялым членом стал Леонид Юрьевич, предстояло подписать документы на электрификацию и выдать товарищу председателю N-ную сумму, после чего мы были свободны как говно в проруби и могли повалять дурака перед обратной поездкой.

Я захватил с собой мангал и шампуры, в багажнике валялось ещё с прошлого года немного угля. Лео купил в супермаркете замаринованный шашлык, нанизал его на шампуры, пока я подготавливал пламя. А когда мясные куски безвольно повисли над тлеющими угольками, мы сели неподалёку прямо на землю, закурили и уставились вдаль.

— Может, не ехать никуда?.. — рассуждал я вслух.

— Почему? Ты ведь сам рвался.

— Рвался. А теперь никуда не хочется спешить, смысл пропал. Здесь так тихо.

И правда, вокруг ухала над необустроенными участками настоящая, дикая тишина. Посёлок вывели в продажу недавно, ещё никто толком не отстроился, никто не зарядил субботних дискотек, никто не привёз детей, собак, сварливых тёщ, залётных любовниц, пьяных дружков. Только комары да буйные травы захватили всё кругом, а ещё небо — большое, летнее, невозможно настоящее.

— Здесь можно смотреть на звездопад, — сказал я.

— Помнишь, как мы однажды на обрыве сидели?

— Помню.

Мне двадцать, Лео двадцать три. Я тогда немного играл на гитаре. Играл плохо, потому редко её брал с собой, а той ночью, когда вроде бы самое гитарное время, никому подавно не захотелось неумелой грубой музыки. Мы просто валялись в траве и смотрели на звёзды. Я думал о том, как редко теперь вижу Наташу. Я тогда не знал Аннет. Не знал Сару, не знал Ляйсан, не знал Дэни. Я ещё ни разу не летал на самолёте, зато уже понимал, как бывает плохо с утра, если перепить вечером. Но в ту ночь мы почти и не пили.

— Когда мы умрём, что станется с нами? — спросила одна из девчонок, что лежала в той же траве, и чьего лица, голоса и имени уже нет в моих воспоминаниях.

Остался лишь вопрос.

Лео сказал:

— Мы не умрём. Никто не умрёт, потому что смерти нет.

— Как нет? — удивилась она.

— Просто нет. Мы её боимся, но только для того, чтобы интересней жилось. Если не станем бояться смерти, мы обленимся. Люди очень ленивые. А смерть служит нам стимулом к чему-то расти, чего-то достигать.

— А зачем нам чего-то достигать? — спросил уже я.

— Затем, чтобы оставить след на земле. Мы ведь боимся не самой смерти, а забвения после неё и прикладываем усилия, чтобы оставить о себе память.

— Но ты же сам сказал, что смерти нет.

— Никто об этом не знает, — сказал Лео. — Даже я, говоря об этом, не знаю этого, потому что не должен знать. Иначе я всё испорчу.

— Тогда зачем говоришь?

— Затем, что у меня спросили, — проворчал Лео.

— Смерти нет, — сказал Лео сегодняшний, сидящий рядом со мной у мангала с замаринованными в производственной химии полусырыми шашлыками. — Но и нас уже нет. Нас нет каждую прошедшую минуту. Я произношу это и пропадаю. И что бы мы ни сказали, ни сделали, всё это тотчас становится нашим прошлым. Мы постоянно умираем. И постоянно рождаемся.

— Если ты хочешь, чтобы я сидел на встрече одноклассников с дебильной кислой миной, то продолжай, — ответил я. — У тебя ещё есть шанс убить во мне любое желание предаться бессмысленному кутежу с людьми, которых я сто раз забыл и в сто раз чаще не вспоминал.

— Тогда давай пожрём шашлык и свалим поскорее.

— Отличный план.

На встречу я откровенно опаздывал. Ещё надо было закинуть Лео до дому, потому смотать к себе, переодеться. Короче, как всегда, — главный подрывник и энтузиаст рисковал вообще не явиться.

— Слушай, — потревожил я Лео, пока тот дремал и, кажется, уже сновидел, — а ты не хочешь поспать у меня? Иначе я всё на свете профакаю.

Лео открыл один глаз.

— Я «Супрастин» не взял, — протянул он лениво.

— У меня есть.

— Ладно. Давай к тебе. Но что, если ты ночью с кем-то притащишься?

— Намекаешь, чтобы я кого-нибудь захватил для тебя?

Он засмеялся.

— Премножественно благодарен за заботу. Я лучше сам доберусь. Давай, рули к себе.

Я подъехал к дому, Лео вышел, мы попрощались. Он пошёл на автобусную остановку, а я пошёл к себе. Нужно ещё было вызвать такси, потому что на общественном транспорте я бы добирался до послезавтра.

Кое-как успел. Хотя успевать оказалось особенно не к чему: многие из пообещавших прийти в последний момент написали в чате, что у них никак не получается. И всё же людей собралось немало — шестнадцать из тридцати четырёх некогда учившихся вместе человек.

Я вошёл в зал ресторана, когда пребыла только половина, в основном — парни. Среди них была одна девушка, Вера. Я назвал её девушкой скорее из-за памяти о её школьном девичьем облике, но в нынешней реальности Вера предстала обычной такой, среднестатистической женщиной, шагнувшей в бальзаковский возраст и заигрывающей также по старой памяти.

— А помнишь, как мы бегали курить на задний двор школы, и ты угощал меня сигаретами? — не без жеманных ноток задала она вопрос Пашке, с которым сидела рядом.

Сам Пашка была похож на добротный сервант, и раскрасневшаяся от пива рожа его отсвечивала на салат «Цезарь», которым питалась Вера, подчёркивая свой всё ещё достойный статус недоступно-доступной девицы.

Среди пришедших не было Костика, с которым мы в школе обменивались тетрадками с гитарными аккордами.

— Он умер, — сказал Гарик. — Разбился на мотоцикле. Давайте помянем.

Все выпили по стопке водки, не чокаясь.

Я подумал о том, что смерть, которой как бы нет, как бы добралась и до той горстки людей, с которыми я изучал тангенсы с котангенсами, с которыми идиотничал на переменах, бухал свой первый алкоголь и бедокурил после школы. Каждый из нас за последние восемнадцать лет напридумывал собственную кучу страданий, радостей, побед и провалов. А сюда пожаловали лишь те, кто так и не смог выдумать жизни лучше, чем была. Только Костик зачем-то вышел покурить навсегда, а мы зачем-то поминали его, возможно, затем, чтобы однажды помянули нас.

— Я слышала, ты в Индии долго жил, — сказала Катя, присоединившаяся чуть позже.

Я не общался с Катей в школе. После школы я с Катей тоже не общался. Откуда она знала про Индию, я лично не знал. Но знал, что ей зачем-то надо узнать «Как там?».

— Да нормально, — сказал я. — Два года жил по работе.

— Понравилось?

— Да, неплохо.

— А люди? Люди там лучше?

— Да нет, люди как люди.

— А индианки у тебя были? — с томным прищуром спросила Катя.

— Были, — также игриво ответил я.

— И?..

— И всё.

— Ну, так неинтересно! — Катя махнула на меня рукой.

А я отвернулся от неё. Почему — не знаю. Сказал бы, что меня позвало какой-то особой силой, но это будет неправдой, потому что ничего меня не звало. Я просто беседовал с Катей в шутливой форме, ничего серьёзного — просто вино, внезапно похорошевшая спустя восемнадцать лет Катя, на которую я никогда не обращал внимания, просто разговор, просто слегла захмелел. И вдруг отвернулся и посмотрел в сторону.

У входа в зал стояла Наташа.

Наташа.

Наташа стояла у входа в зал и беспомощно озиралась вокруг, ища знакомые лица. Я мог поклясться, что никогда не узнаю её при случайной встрече, не увижу, не замечу в толпе, не оглянусь, ни краешком мысли не вспомню о ней. Но я солгу, если скажу, что не ждал её, что не надеялся на её появление, что не искал её минута за минутой. А когда нашёл, встал и двинулся навстречу.

— Привет!

— Привет!

— Господи! Это ты?!

— Я.

— Господи! — Наташа закрыла лицо ладонями, будто прячась он меня.

А потом обняла.

— Господи!

— Ты же иудейка, — напомнил я, обнимая её в ответ.

Я обнимал её. Сколько прошло? Где ты? Как ты? Почему ты?..

— Сегодня я напьюсь! — объявила Наташа.

Мы прошли к другим одноклассникам. Приветствия. Возгласы.

По-хорошему, никто особенно не общался с ней, кроме меня. В школе она сторонилась людей, была настолько едва приметной, что я уже едва ли понимал, почему из всех, всех девчонок запал именно на неё. Красива? Нет. Общительна? Нет. Так что же?..

— Как я скучала, — сказала Наташа, поднимая первый бокал с вином и глядя мне в глаза.

Её глаза были по-прежнему карими. Настолько, что горький шоколад на их фоне казался бледным невыразительным булыжником. И самое трогательное, самое лучшее, что я заметил, — они не померкли, эти глаза светились также живо, также резко и по-настоящему, как много лет назад.

— Не понимаю, что ты здесь делаешь, — сказала Наташа негромко, чтобы мог расслышать лишь я один.

— О чём ты?

— Обо всём.

— Я не понимаю.

Наташа покачал курчавой головой. Её кудряшки, её веснушки тоже не изменились, они остались семнадцатилетними, прыткими, бойкими.

— Всё ты понимаешь, — сказала она. — Я думала ты улетишь, по меньшей мере, на Марс. А ты здесь. Зачем?

— Ну, прекрати, — сказал я и сжал под столом её ладонь. — Время сказочных перемен миновало. Лучше расскажи, как сама.

— Я? — удивилась Наташа. — А что я? Ты разве не знаешь?

— Нет.

— Ладно, — она улыбнулась, глядя куда-то в стол. — Помнишь «вторник»?

— Вторник?..

— Да.

Я постарался припомнить бурное Наташино расписание любовников по дням недели.

— Вторник, — сказал я, — это был какой-то барабанщик…

— Уже давно не барабанщик, — ответила Наташа. — Уже давно женат и воспитывает двоих детей.

— Правда? С кем?

Наташа засмеялась.

В ресторане включили живую музыку. Выступал какой-то ансамбль, или как это сейчас называется.

— Пойдём танцевать? — предложила Наташа. — Мы ни разу с тобой не танцевали.

Я смело протянул ей руку, мы вышли на танцпол. Её рука была всё такой же маленькой, её стопы, обутые в туфли на каблуках, были всё такими же крошечными. Её грудь, упиравшаяся мне в живот, была всё такой же большой и плодородной. Мы плавно кружились, не чувствуя ни ритма песни, ни звучавших из уст певца слов. Мы чувствовали лишь друг друга, и этого было достаточно.

— Грустно подумать, что мы больше не увидимся, — весело сказала Наташа. — Но, с другой стороны, мы ведь могли бы и никогда не встретиться, правда?

— Правда. А почему ты думаешь, что мы уже не увидимся?

Она подняла голову от моей груди и посмотрела мне в глаза с укоризной.

— Я искренне желаю тебе всегда оставаться таким наивным!

— А что насчёт тебя?

— Я свою наивность потеряла в шестнадцать лет.

— Почему именно тогда?

— Потому что тогда я потеряла первого ребёнка и поняла, что дальше не позволю себе потерять ни одного.

Меня удивило это заявление. Мне всегда казалось, что Наташа с лёгкостью пережила свой аборт, но, возможно, я чего-то не понимал или не хотел понимать, или не мог. У меня ведь никогда не было детей.

— У тебя есть дети? — крикнула Наташа мне в ухо, поскольку музыка стала слишком громкой.

— Нет! — крикнул я. — А что?

— Ничего!

Она прижалась ко мне ещё сильнее. Нам было семнадцать, нам было тридцать пять. У неё было двое детей, у меня — ни одного. Она прощалась со мной, а я не понимал, почему.

Мы вышли покурить с парнями. Катя тоже затесалась. Я дал ей сигарету. Все немного пьяные. Подул ветер. Катя поёжилась, я накрыл её своим пиджаком, который снял с себя. Мне было не холодно. И не жарко. Мне было пьяно и весело.

Я даже не сразу услышал, как трещит телефон в кармане.

«Привет. Не спишь? Может, увидимся?»

— Ребята! А давайте нашу! Ну? Кто помнит?! — заорал Сеня.

И мы запели:

В такси я почему-то оказался с Катей. Она прижималась ко мне, засыпая, потом просыпаясь, потом целуя меня.

Она была в разводе. Дочь, оставшуюся от брака, заблаговременно отдали на сутки бабушке. Катя была свободна до утра.

— У тебя никого нет?

— Кот.

— Как зовут?

— Бон-Бон.

— Странная кличка…

— Да обычная.

В квартиру уже не входили, а вваливались. Я — спиной, Катя — голодной тигрицей на мне. Я потерял равновесие и едва не свалился в коридор от такой прыти. С меня ещё никогда не сдирали брючный ремень настолько остервенело. Да и, пожалуй, ни разу заглатывали мой член с такой жадностью и риском откусить его к чёртовой матери. Слава богу, кровать была не заправлена. Бон-Бон пулей удрал с опасного участка, когда я повалил истекающую в нетерпении женщину на постель.

Утром я первым делом, не принимая вертикального положения, поджёг сигарету, но затем всё-таки поднялся, потёр глаза, нацепил очки и поплёлся на балкон.

В моём кресле мне было уютно и устойчиво. Это было особенно важным и нужным, потому что голова моя продолжала кружиться, как бы мне ни хотелось остановить её круговорот. Данная затея была в высшей степени бесполезной, хоть я и старался, прилагал усилия, тёр переносицу, кое-как соображал.

Две сигареты спустя появилась Катя. Она, обмотанная одеялом по плечи, неверно ступала на кухонный линолеум и пробовала продрать глаза, что удавалось ей с трудом. Яркий утренний свет бил в них беспощадно, и Кате приходилось передвигаться буквальной наощупь. Я уступил ей кресло, а сам сел на стул, она тоже закурила.

— Хорошо погуляли, — сказала Катя, выпуская дым из заплетающегося рта.

— Да, отлично. Завтракать будешь?

— Не откажусь. А ты что, умеешь готовить?

— Умею яичницу и кофе. Подойдёт?

— Шикарно! — выпалила Катя и засмеялась.