Глава 13

О том, что Патель не подписал контракт, я узнал из самого неожиданного источника — от Серёги. Будь я чуть более злораден, сказал бы, что так им всем и надо. По крайней мере Максу и Саре, которые, в сущности, не были ни в чём виноваты, но наверняка пострадали из-за срыва. Тем не менее, я даже немного посочувствовал им, потому что знал на собственной шкуре, какой это облом.

Впрочем, облом был не окончательный. Радж всего лишь попросил отсрочку и объяснил, что шестьдесят тонн батончиков ему не упёрлись, а грузить единственный контейнер на пятьдесят суток морского путешествия считает необоснованной тратой сил. Он уехал на родину, прихватив с собой ящик образцов с завода — всего понемногу. Таким образом надежда оставалась, причём на сделку ещё крупнее и масштабнее, чем предполагалась, если DMart решит закупить скопом не только батончики, но и другие снеки, годные для долгой транспортировки. В крайнем случае мою бывшую компанию ждал повторный провал, первый из которых они уже пережили, а во второй раз всегда переносится чуть легче.

Судя по пересказу Серёги, Патель остался очень доволен оказанным приёмом. Он уже был лично настроен лояльно к закупкам в нашей стране, и, насколько я понял, планировал приезжать время от времени, дабы навестить Сержа. Обычно такие связи уверенно гарантировали, что деловому партнёрству быть. Вот только не факт, что именно с моей бывшей компанией, ведь Серёга также работал с продуктами питания, и поскольку я не знал, с какими именно, нельзя было гарантировать, что Радж не дал заднюю, потому что загляделся на конкурентов. Так что ирония могла состоять и в том, что именно я, приведший потенциального клиента, одновременно подарил его по собственному незнанию конкурирующей структуре. Что ж, если так, значит, такова карма. А с этим точно ничего не поделаешь. Действительно, кто я такой, чтобы решать чьим продуктам суждено переплыть океан и накормить индийцев, а чьи энергетические батончики недостаточно энергичны.

— И всё-таки ты злорадствуешь, — сказал Лео.

Говорили мы уже о другом — о его расставании с Соней. Впервые, ВПЕРВЫЕ! Леонид Юрьевич закончил что-то не тогда, когда это «что-то» уже полетело ко всем чертям, а когда понял, что оное неизбежно и только ждёт своего часа.

— Поверь, ни для злости, ни для радости в данном случае у меня нет причин, — сказал я. — Ты просто тоскуешь, и это нормально.

— Да, и заодно составляю тебе компанию престарелых холостяков.

— Завидных женихов. Не путай понятия.

Лео усмехнулся, ни весело, ни грустно, а безнадёжно, прекрасно понимая, что я честен с ним.

— И всё равно. Будь ты сейчас с Дэни, сочувствовал бы более настоящно. Потому что когда человек сам счастлив, у него есть силы на искреннее сострадание, а когда несчастен, у него почти не остаётся ничего для других, всё уходит на жалость к себе.

— С чего ты взял, что я себя жалею? Раз уж на то пошло, моё счастье не зависит от того, живу я с кем-то в одном доме или не живу. Ты сам подметил, что отношения с Дэни — первые мои отношения такого рода. Потому расставание с ней и жизнь без неё для меня более привычны, чем с ней. Не находишь?

— Нет, — упёрто отрицал Лео. — Дело не в совместной жизни. Дело в надежде на развитие, хоть какое-то. А когда надежды нет, всё теряет смысл.

— Надежда на развитие у меня есть. Только не в плане любовных интриг, а в плане творчества. Невозможно быть и успешным драматургом, и успешным семьянином.

— Тогда попробуй писать комедии.

— А для этого нужно ещё и отчаяться.

Мы смеялись. Мне доставлял радость наш смех, хоть и было в нём немало горечи. Но я знал, что горечь эта в конце концов перерастёт во что-то иное, действительно светлое, как коровьи лепёшки перерастают в компост, а после — в садовые вкусности. В нашем мире зачастую только из говна и можно сделать конфетку.

Прошло по меньшей мере две недели, когда я очнулся у ноутбука уже в сентябре, ещё прикидывающимся беззаботным летом, но дождь, который я застал на своём балконе в первые осенние дни, намекнул, что пора бы вспомнить, куда заныканы тёплые вещи, а также о том, остались ли с прошлого сезона зимние ботинки или же неплохо разжиться новыми.

Я не ответил на сообщение Сары, написанное в вечер встречи выпускников. Не ответил я ей и тогда, когда на счёт мне поступила оплата. Всё это было лишним, бессмысленным и таким же пресным, как те крендельки, что мы ели с Сарой в день Лугнасада. Только тогда любая пища казалась всласть, потому что мы не думали о еде, только об утолении голода. А теперь я почти не испытывал голода, но ел только самое вкусное.

После поездки к родителям я привёз с собой мешок яблок, гору кабачков, несколько килограмм молодого картофеля, морковь, капусту, лук — всё домашнее, с собственного огорода. На ужин я часто готовил себе сабджи. Это блюдо я впервые попробовал в Индии, хотя готовится оно из продуктов, которые можно достать почти в любом уголке планеты: все имеющиеся овощи некрупно порубить, залить томатным соком, можно бросить сыр, можно не бросать, удобрить специями так, чтобы от других вкусов не осталось и следа и стало неважно, что именно входит в состав, потому что всё в конечном счёте приобретёт вкус куркумы, кориандра, ажгона, кайенского перца, фенхеля, имбиря и других пряностей, образующих карри. После этого сабджи накрывают крышкой и томят минут тридцать.

— Ты научился готовить в Индии? — спросила Катя.

Мы сидели возле моего электрического камина, полыхавшего ненастоящим пламенем, но обогревавшего вполне реально — у него имелась отопительная функция. Несмотря на откровенную пошлость подобной вещицы, я любил свой камин, хотя бы потому что примастырил его собственноручно, хотя бы потому что он у меня вообще был, даже такой, другого в квартире всё равно не позволишь. А Катя так просто пришла в восторг.

— Ого! Это ж, наверное, кучу денег стоит!

Её восхитила вероятная стоимость, которую я смог себе позволить, поэтому я не стал уточнять, что возился сам, а стоило мне это не дороже обычного утюга.

— Нет, я не готовил в Индии, — сказал я. — Там в этом нет никакой необходимости. Везде очень много кафе, ресторанов, каких-то забегаловок. Я жил в основном в Бомбее. Это очень, очень большой город. Всегда толпа людей, и всегда их надо чем-то кормить.

Катя расположилась на синтетической длинноворсовой шкуре из IKEA, такой же фальшивой, практичной и радующей глаз, как камин, а тарелку приспособила на свои скрещенные стопы и уплетала сабджи за обе щеки.

В школе она была настоящей дурнушкой, прямо капитальной. Жёлтые волосы, вытравленные дешёвой краской, обгрызенные ногти с облупившимся лаком, но самое ужасное — бесформенный, будто бы аморфный силуэт, точно наполненный желе. Катя была откровенно толстой. Но не той аппетитной полнотой сочных бразильянок с ярко выраженной талией, грудью и бёдрами, в которые хочется зарыться и на которые привстаёт даже у любителей худышек, а тем отталкивающим, рыхлым ожирением, какому уподобляются любители фастфуда, имеющие, как выражалась Дэни, тип сложения «яблоко». Проще говоря, Катя была пончиком на ножках.

При этом при всём, особенности её внешности не мешали ей заводить шашни с парнями. В средней школе Катю регулярно заставали тискающейся с кем-нибудь из старшеклассников, а будучи чуть взрослее она водилась уже с парнями из соседней «путяги». Теперь же она привела себя в порядок, похудела, научилась складывать из кофточек, юбочек и колечек устойчивую картинку привлекательной женщины категории «около тридцати». Однако, невзирая на такие перемены, явно в лучшую сторону, и даже тому, что Катя щедро рассказывала о себе, не щадя моих ушей, о той, прошлой Кате я мог бы рассказать много красочней и объёмнее, хотя совсем её не знал. А об этой, что сидела со мной рядом, что уже провела со мной два вечера, первый из которых я помню смутно, эта Катя оставалась для меня обезличенной, но, по крайне мере, не отталкивающей.

— Мой бывший муженёк никогда не готовил. Всё, что он мог приготовить, — колбасу с хлебом и то по отдельности. Хотя он вообще рукастый был, но чё-то как-то всё быстро забрасывал. В смысле всё умел, но обычно ничего не делал. Возьмётся, например, плинтус прибить. Ну, разложит там всё это и давай ходить, курить, думать. Три часа ходит, курит. Потом за пять минут прибьёт половину плинтуса и говорит: «Я устал!». И всё. Плинтус так до сих пор не прибитый наполовину, а мы ещё два года назад разошлись. Правда, та половина, которая прибитая, держится насмерть! А самое смешное, знаешь, что? Вот не поверишь! На работе к нему в очередь выстраивались: «Саша, сделай то! Саша, сделай сё!», потому что у Саши единственного руки из правильного места растут. И на работе же всё делал. А дома — палец о палец не ударит.

Говорила Катя и о себе, и о бывшем муже так много, что я уже чувствовал себя каким-то невидимым свидетелем их семейной жизни. Уж не знаю, было ли это обычным делом для Кати или тому поспособствовала оставленная некогда Лео бутылка шампанского, которая как раз пригодилась, но в любом случае услышал я столько Катиных баек, что хватило бы на целую энциклопедию семейной жизни, если бы все семьи создавались подобно Катиной.

Впрочем, в её истории едва ли встречались удивительные повороты. В двадцать лет Катя познакомилась с парнем на работе. Работала она парикмахером (тут Катя выразилась несколько иначе, назвав себя имидж-стилистом, но я со своей стороны счёл, что должность парикмахера лучше опишет работницу салона красоты «Люсьен», который держала Людмила Витальевна, бывшая завхоз школы, а ныне бизнес-вуман, в чью честь и был назван салон). Как водится, влюбились и, не отходя от кассы, забеременели.

Забеременела, разумеется, только Катя, но в некотором роде будущий её супруг также оказался обременён, поскольку спустя четыре свидания оказался перед гамлетовским выбором — жениться или не жениться. Человеком он оказался порядочным, тут надо отдать ему должное. Семья вышла достойная и молодая во всех смыслах: новорождённая дочь, двадцатилетняя Катя и двадцатидвухлетний Саша. Жили с Сашиными родителями в «двушке». Катя и Сашина мама друг друга не переваривали. Тоже самое касалось Саши и Катиной мамы, но, по крайней мере, виделись они значительно реже. В принципе, судя по Катиным отзывом, в их семье мало кто кого сильно любил. Единственный человек, кого не коснулась тотальная наследственная нелюбовь, — дочка Маша. Её боготворили все, включая старшие поколения семейства.

В общем, жили они довольно хорошо и по-человечески, пока Маше не исполнилось двенадцать. Сразу после её дня рождения Саша сказал Кате, что уходит к другой женщине, а Маше он сказал, что теперь она достаточно взрослая, чтобы его понять. Тем не менее, Сашин поступок никто не понял и не одобрил, даже его собственные родители, но на всякий случай они решили поскорее забыть о существовании бывшей невестки и бывшей внучки. Катя с дочерью перебрались в съёмную квартиру и до сих пор жили там. Катя стригла на дому, панически боясь отпустить от себя взрослеющую дочь. Она оплачивала для Маши миллион кружков на каждый день недели, а в свободное от занятий время отправляла её либо к своей маме, которая живёт в соседнем подъезде, либо оставляла дома под своим зорким присмотром.

— Не хочу, чтобы она наделала моих ошибок, — откровенничала Катя. — Знаешь, все эти безмозглые мальчишки, которым только одного надо, ничего хорошего не принесут. Мне пришлось повзрослеть слишком рано, а у неё должно быть настоящее детство.

Продолжая говорить, Катя водила рукой по моему животу, и явный диссонанс происходящего заставлял меня выбирать что-то одно — либо слушать откровения, либо сосредоточиться на ласке. Поскольку два базовых голода уже были удовлетворены, я выбрал первое и закурил.

Катя протянула ладонь к моей сигарете:

— Дай, я тоже затянусь.

Второй рукой я отыскал пачку и подал Кате. Она закурила.

Быть может, глупо так рассуждать, но для меня общая сигарета символизирует больше, чем поцелуй или даже секс.

— Сейчас я затянусь твоей сигаретой и узнаю, о чём ты думаешь! — смеялась Сара в моей памяти. — Смотри!

Она делала глубокий вдох, набирая полный рот дыма, а потом отпускала его на свободу.

— И о чём я думаю?

— Обо мне!

— Угадала!

Саре я мог доверить собственную сигарету. А в тот день нам двоим было дозволено всё. Я отбирал у неё один поцелуй за другим, почему-то иррационально веря, что так их достанется меньше всем остальным. В тот день, первого августа, в праздник Лугнасад, Сара не пропустила ни одной моей сигареты и ни одного моего поцелуя, а я почему-то совсем не боялся и был уверен, что даже если таким образом она прочтёт мои мысли, мне ничего не грозит.

— О чём задумался? — спросила Катя.

— Да так. О разном.

— А ты совсем никогда не был женат?

— Совсем никогда.

— Удивительно…

— Почему?

— Почему?.. — Катя быстро-быстро поморгала, будто приводя себя в чувства. — Ну, как тебе сказать… Моя мама говорит так: двадцать лет ума нет — и не будет; тридцать лет семьи нет — и не будет; сорок лет денег нет — и не будет.

— Большинство европейских мужчин с ней бы не согласились. Там обычно женятся довольно поздно, а до этого занимаются карьерой и гулянками и до сорока лет считают себя практически детьми.

— Ой, да то ж в Европе! — отмахнулась Катя. — У них там свои какие-то причуды, и всё такое!

Она повертела пальцем у виска и презрительно закатила глаза.

А мне стало любопытно:

— Например, какие причуды?

— Да разные. Например, вот эти вот гейские всякие штуки, что они женятся.

От удивления я поднял брови:

— Прости, а тебе-то какая разница? Ты ж даже не мужчина.

— Мне-то — никакой, — быстро проговорила Катя. — Хотя, наверное, стрёмно, когда мужик к другому мужику уходит. Но вообще, не об этом речь. Просто странно всё это, и всё. Они-то пусть как хотят живут. Просто мы — другие.

— Кто это — «мы»?

— Ну… Мы. Ты, я, все. А ты что, поддерживаешь вот эти вот «европейские взгляды»? — Катя прищурилась, пристальней всматриваясь в меня.

Я задумался ненадолго, а потом сказал:

— Знаешь, да, поддерживаю. По-твоему, получается, что так.

— Как?.. — Катя отпрянула в испуге и теперь глядела на меня как на чудовище.

— Ну, так. Мне реально всё равно. Совсем. Ну, прям совершенно всё равно. У меня есть знакомый. В целом обычный парень, ни хороший, ни плохой. Обычный. И он мне как-то признался, что он гей. Просто так сказал, поделился секретом. А мне-то совершенно по барабану. Сказал и сказал. Мне без разницы, гей он или нет. Мы же просто работали вместе и иногда обедали в одно время. С кем он ходит на свидания, мне, честно, наплевать. Лишь бы меня на свидания не звал и на работе не подставлял. Остальное — его личное дело. А его личные предпочтения — это не странно, это просто меня не касается. Но при этом я считаю намного более странным то, что тебе, именно тебе это кажется странным и почему-то волнует, хотя тебя-то это ну совсем никак не касается. Никаким боком. Понимаешь?

— Да, понимаю, — осторожно ответила Катя. — Если так посудить, получается, я тоже поддерживаю. Ты уж не думай, что я совсем какая-то деревня и ничего не понимаю. Мне вообще тоже всё равно. Просто иногда телевизор посмотришь, а там всякое показывают. Вот и думаю об этом, а не потому что меня это касается или не касается. Что тут странного?

— А ты поменьше телевизор смотри, — сказал я.

— Вот я Машке также говорю. А то ещё насмотрится не пойми чего, и решит, что это нормально.

Она снова прилегла ко мне на грудь и продолжила гладить мой живот. А у меня уже, честно сказать, глаза начали слипаться. Катя зарядила новую песню о том, что ей всегда хотелось поездить по миру — в Италию или во Францию, посмотреть «эту, как её» башню.

— А ты там был?

— Был.

— Вау! Расскажи!

— Про башню?

— Ну, да!

Я не знал, что интересного можно рассказать об Эйфелевой башне. Год постройки? Высота в метрах? Вес конструкции?

Единственное, чем мне запомнилась башня, так это тем, что мы с Аннет целовались где-то неподалёку. Мы даже не стали подниматься наверх, поскольку Аннет не находила в этом занятии ничего удивительного. Сейчас, когда Катя попросила меня вспомнить о Париже, я вдруг понял, что помню не сам Париж — не его улицы, не его мостовые, и даже не его музеи. Я запомнил, как прижимал Аннет к дереву в каком-то парке и задирал ей юбку, как мы кормили голубей хлебом и потом никак не могли отряхнуться от голубиных перьев и какашек, как остановились где-то посреди улицы послушать аккордеониста, и Аннет, ни с того, ни с сего стала пританцовывать и подпевать. Я вырвался в Париж всего на три дня, но сам город, сколь бы ни был он богат и значителен, не впечатлял меня настолько, насколько это делали гормоны влюблённости.

— Она была красивой? — прошептала Катя, совсем затихшая после моего рассказа.

— Очень, — соврал я.

— Тогда почему вы не поженились?

— Наверное, потому что мы были слишком молоды и считали, что нам незачем торопиться, а потом торопиться стало поздно.

— Надо было её поскорее обрюхатить, и дело с концом! — заявила Катя. — Там бы уж разобрались, кому что поздно, а кому нормально.

— Может, ты и права, — засмеялся я, внутренне нисколько не соглашаясь с таким предложением, но оно рассмешило меня и вместе с тем опечалило, ведь ни я, ни кто-то ещё не мог знать доподлинно, что сталось бы с нами — со мной и Аннет, если бы она действительно забеременела.

Вряд ли бы я тогда обрадовался, даже при всей моей любви. Но сейчас я не без грусти констатировал — такого не случилось, и, возможно, зря, но рассуждать об этом ещё бесполезнее, чем искать логику нашего притяжения. Просто было именно так, а как-то по-другому — не было. Сухие факты. Конспект утраченной любви.

— И ты никогда ни с кем не жил? — спросила Катя уже в самом конце нашего диалога, длиною в несколько часов.

— Ну, почему? Была одна девушка. Мы не так давно расстались.

— А-а-а… Понятно… — протянула Катя, зевая.

Шампанское она допила, практически всю свою жизнь мне поведала. Оставалось только закрыть глаза и переспать эту ночь, чтобы наутро расстаться и больше не свидеться.

— А чего расстались? — решила всё-таки уточнить Катя.

— Характерами не сошлись.

— Долго прожили?

— Пять лет.

— Ну, значит, дело не в характерах, — со знанием дела рассудила она. — Значит, другое что-то произошло. Она кого-то нашла?

— Вроде нет.

— Ты кого-то нашёл?

— Спи.

Я натянул на себя одеяло, Катя тоже укрылась половиной. Уже лежала с закрытыми глазами, да и я погружался в сон.

— А где она? — вдруг спросила Катя.

— Кто? — очнулся я.

— Ну, эта, девушка, которую ты нашёл.

— Не знаю, — отрезал я.

— Ну, как не знаешь? Так не бывает.

— Бывает. Спи.

— Она замужем что ли?

— Сара!.. — выкрикнул я и тут же осёкся. Постарался как-нибудь исправиться: — В смысле, Катя! Фак!.. — я совсем сбился с мысли.

Катя помолчала, поглядела на меня сквозь тьму и вздохнула:

— Ладно, давай спать.